Зонтик и философия прожиточного минимума

 

Когда начали прибывать новенькие, в общежитии сразу стало неспокойно. Гуджарат встречал студентов из Эфиопии, Кении, и даже каких-то диких краёв, где вместо привет говорят йоп!. Я уже предчувствовал: опять хотят кого-то засунуть ко мне в комнату. Но им не повезло. Им попался Шами, наш неофициальный фильтр и шпион за распределением мест. И в этот раз ему вручили какого-то странного парня, с огромным чемоданом и лицом туриста из фильма про Тарзана. Звали его... Зонтик. Почему так, никто не знал. Может, в детстве его накрыло дождём мудрости. А может, это был знак, что он сюда пришёл навсегда остаться. Шами метался с ним по коридору, не зная, куда его пристроить.

У тебя ведь есть одно свободное место,  кидал он мне взгляды. Я молчал. Шами знал: я только что отсеял двоих из Бангладеш (один после этого перестал даже здороваться) и одного из Улан-Батора, который после не ушёл по-английски. Мне было плевать, кто и что думает. Главное, удержать свою комнату. Это была наша крепость. Вечером Меки приготовил вкусный ужин, паровой рис, дал, и фирменный масала-чай. А Зонтик только смотрел на еду. Не притронулся.

Ешь,  говорю.

Я... не голоден, пробормотал он.

Тогда слушай. И я рассказал ему свою историю 29 сентября 2024 года. День, когда я голодал 18 часов, когда встретил Шами, когда блок А был ещё нашим домом, а мне выдали койку где-то на Ж9, почти в джунглях. Потом меня перебросили в Ж9 другой блок, самый лучший хостел в городе, и я подумал: Надо выжить.

У тебя старт в сто раз круче,  сказал я ему. Так что не ной. На следующий день я увидел его на веселе, кажется, познакомился с Гурудживами. Мы повели его в AlphaOne Mall, показали, где всё покупать. Он купил электрическую плитку, кастрюлю, стаканы и базовые продукты. Смотрю на него и думаю: Какие мы разные. Он поймал мой взгляд:

Что-то не так?

Всё нормально, ответил я. Просто ты не сможешь жить по моей философии.

По какой?

Я усмехнулся:

Видишь ли, когда я приехал в Индию, у меня были деньги, но я не тратил ни рупии, пока не заработал здесь. Потому что мои деньги были заработаны в Казахстане, а эта земля, другая история. Я держал деньги на ЧП, но стипендия из Карнеги и Гуджарата не приходила. 37 дней. Только когда скинули первую стипендию, начал жить по-человечески. Он удивился, глаза округлились. А Шами, сидевший рядом, рассмеялся: Если подружишься с ним, научишься откладывать, успевать и даже билеты на самолёты покупать! Он знает, где бесплатно поесть, где найти велик, и в каких точках города дают скидки. И черт его знает, сколько людей он знает, с ним гуляешь, и ты сыт, и день прошёл как кино. Он пробует уличную еду, и уже вечером, все довольны. Зонтик посмотрел на меня:

Но... он же не выглядит бедным. Шами рассмеялся так, что у него заболел живот: Вот именно, Зонтик! Всё в голове. Он не бедный, он философ! Только Шохан может жить на стипендию, и при этом покупать билеты в другие страны, делать подарки, и ещё успевать играть в теннис в порванных вещах, но его везде принимают, как VIP. Зонтик посмотрел на меня снова, долго, задумчиво. Потом выдохнул: О тебе надо написать книгу. Я рассмеялся, откинулся на спинку стула:

Начинай с фразы: Он никогда не ел бесплатно, но знал, где кормят.

Шрек-Феона и Осел.

На следующее утро солнце не спешило пробиваться сквозь плотные гардины нашего хостела, но в комнате уже витал запах чего-то обжаренного, пряного, уютного, такого, от чего сердце начинало стучать быстрее, чем будильник. Это Шами готовил завтрак. Он делал это с особенным изяществом, будто не яичницу жарил, а дирижировал симфонией вкуса.

Завтрак, как искусство, проговорил он, держа лопаточку, как кисть. Для кого, как не для вас, господа путешественники? Эленора, в углу комнаты на коврике, двигалась плавно, вытянуто занималась пилатесом. Её дыхание было ровным, движения, как у кошки в замедленной съёмке. Я, ещё сонный, вышел из душа, с мокрыми волосами, которые сразу прилипли ко лбу. Я встал в дверях и, с важным видом, сказал:

А вы смотрели первую часть мультика Шрек? Они замерли. И вдруг, смех. Такой, что из Эленоры вырвался короткий визг, а Шами уронил половник.

Ну кто из нас кто? всхлипнула она от смеха. Кто Шрек, кто Фиона, кто Осёл?

Я осёл, торжественно сказал я. Вы уж извините, но кому-то надо. Смех усилился, стал почти истеричным. Настолько, что через пару минут в комнату постучал сотрудник хостела. Он говорил по-английски с акцентом, строго:

Please, no shouting. People sleep, this is not Bollywood comedy movie.

Sorry, sir, just a morning cartoon drama, ответил я с улыбкой.

Позавтракав, мы вызвали такси, а точнее, начали свой утренний индустриальный квест Uber Challenge. Приложение снова зависло, а водитель, получив заказ, тут же позвонил.

Sir, base fare not enough. Too much traffic. I cancel, okay?

Нет, ответил я холодно. Или по этой цене, или сам отменяй.

You cancel, sir. Please!

Неа. Ты хотел играть, теперь держи. Шами уже подключался с другого телефона. Мы, как стратеги, держали водителей на линии по часу, не отменяя, блокируя маршрут. В отместку они матерились, а мы, учились.

Знаешь, сказал Шами, записывая очередное ругательство, я так быстро выучил хинди, что боюсь начать преподавать.

А я, уже могу ругаться в рифму,  хихикнул я. Через полчаса борьбы и двух отказавшихся водителей, мы всё-таки выехали на железнодорожный вокзал. И вот тут началась совсем другая история. Вокзал был... не как в Казахстане, не как в США. Он был как фильм, снятый без грима, но в максимальном разрешении. Люди, сотни людей, двигались в разных направлениях, пахло специями, потом и металлом. Огромные поезда с вычурными названиями гудели в унисон с жизнью. Эленора застыла. Она смотрела во все стороны, прижимая к груди рюкзак.

Шохан... теперь я понимаю, почему в США вас селят в отдельную комнату с кухней, когда вы приезжаете. Честно. Вы заслужили.

Ну, это всё Шами, я просто рядом.

Нет, мягко сказала она. Вы оба. Я не хочу вас терять. Когда всё закончится, давайте дружить. Всерьёз. Я посмотрел на неё. Улыбнулся. Со мной тебе будет неинтересно. Я иду к вершине возраста, а вот с Шами, вам по пути. Он, двадцатка, ты, двадцатка, я, ворчливый сорокалетний. Макс ещё лет 15 со мной будет весело, потом я стану грызть всех на свете за слишком громкие шаги. Шами отмахнулся:

Да ты уже бурчишь, когда я не так чай наливаю.

Вот видишь! я вскинул руки. Прогрессирует.

Если я уйду первым, вдруг серьёзно сказал я, ты, Шами, прилетай ко мне на могилу. И стой. Хотя бы минуту. Эленора всплеснула руками и трижды быстро сплюнула через плечо.

Tfu tfu tfu! Don't say such things! Я вскинул брови.

У вас тоже такое есть? Сплюнуть трижды?

Конечно. Чтобы не сглазить. Мы не такие холодные, как кажемся. Поезд уже подъезжал. Нас должны были встретить Жастин, студенты ГУ и какие-то туристы, лица которых мы не знали. Но в этом и был весь вкус пути, не знать, не планировать, не бояться. Шами поправил рюкзак и сказал:

Вот сейчас и начнётся настоящая история.

Какая? спросила Эленора.

Я ответил:

История, где Осёл, Шрек и Фиона идут навстречу горам, дождю, жаре и новой дружбе. Только не перепутайте, кто из нас кто. И мы рассмеялись. А за нашими спинами уже исчезал шумный вокзал, как старая сцена, оставленная за актёрами в новом спектакле.

В сторону Эвереста

Вот и настали те самые дни, когда университетская команда наконец-то озвучила дату выезда, мы стартуем в августе. Эверест. Даже не к вершине, но сам факт участия в экспедиции, звучал как пульсирующий барабан в груди. Я первым делом написал Эленоре, и она ответила почти сразу: Вот это новость! Начинаем готовиться! Где встречаемся? Первой точкой был Мумбай. Я и Шами, мой неугомонный напарник и почти брат, каждый день шатались по моллам, базарам, барахолкам, примеряя термобельё, споря над крепостью обуви и смеясь над касками, в которых мы больше походили на кокосы с ногами, чем на альпинистов. Но главное было ещё впереди. 27 июля, почти под вечер, мне пришло от Эленоры смс:

Шохан… нашла деньги на билеты и проживание, но на обмундирование уже не хватает. В Казахстане пришлось часть потратить когда гуляла с тобой… Не думала, что так быстро всё начнётся.

Я всё понял без слов. Не стал давить, не стал взывать к логике. Просто открыл WhatsApp, нажал на Султан Кубейси, вдохнул и позвонил. Он ответил сразу. 

Ты опять что-то хочешь, да, Шохан? 

Да, но на этот раз это важно. Экспедиция, Эверест, девушка в команде, не хватает на снаряжение... 

Тебе сорок четыре. Ты когда повзрослеешь, а? Опять в долг?

Я у тебя два раза просил и два раза вернул. 

Да, но два раза я и простил.

Ну так это уже твоя щедрость. Главное, я высылал!

А я тебе обратно слал, ты забыл?

Ладно, засчитано! Я хотя бы пытался…

Мы оба засмеялись. Через пару минут на моём счёту уже лежала нужная сумма. Султан, как всегда, надёжный, даже когда ругается. Я тут же написал Эленоре:

Всё готово. Прилетай. Мы тебя ждём в Мумбае.

День прилёта.

Я и Шами приехали в город автобусом, бюджет был скромен, зато настроение было царское. Сняли самый обычный хостел, где за стенкой могла орать как чайка либо фанат Болливуда, либо реальный попугай. Мы сбросили рюкзаки и направились в аэропорт, встречать Эленору. И вот она выходит. Вся сияющая, с рюкзаком больше её самой, в спортивной куртке, на лице, счастье и лёгкий шок от индийского зноя. Первым делом она подошла к Шами, сложила ладони у груди и сказала:

Ассаляму алейкум, Шами-бразе! 

Шами расцвёл: Уалейкум ассалам, сестра!

А потом… она развернулась ко мне и прямо на шею! Я чуть не уронил себя и рюкзак.

Ты же мусульманка, как тебе можно так?!  прошептал я.

Один раз можно! Я рада вас видеть!

Она обернулась к Шами и добавила:

Ты красавчик. Люблю читать Шохановые записки о тебе. Ты единственный, кто даёт ему по голове аргументами. Мы вышли из аэропорта, поймали моторикшу и поехали в наш… замызганный, как куриная лапша под дождём, хостел. Эленора всё это время молчала. В её лице отражалась боль, вопрос, паника, философия и внутренняя борьба.

Что это за грибок на потолке?

Это не грибок. Это интерьер от бабушкиной слепоты. Я и Шами хохотали. Мы уже всё это прожили в 2024 году. Для неё, это было первое погружение в реальную Индию. Чуть позже я позвонил консулу, моему старому другу. Он был в Мумбае, и сразу пригласил нас в отель. Когда мы зашли втроём, я, Шами и Эленора он как будто получил второе дыхание. Глаза у него вспыхнули, голос зазвенел, и он начал расспрашивать то меня, то Эленору о чём-то. А Шами будто стал тенью, сидел в стороне, вежливо кивая. Я, чтобы ему не было скучно, тихонько начал с ним болтать: Ну чё, брат, как тебе наш дипломат?

Шами пожал плечами:

Давай смоемся, пока он не предложил ей вид на жительство.

Я рассмеялся и сказал консулу:

Мы побежим, у нас дела, спасибо за встречу!

Вечером мы гуляли по шумным улочкам Мумбая. Мангосы, запах пряностей, крики продавцов, девушки в сари, велосипеды с гудками, молчащие коровы… А посреди всего этого, мы трое. Эленора шла рядом с Шами, иногда брала его за запястье, будто ей не хватало якоря в этом безумном городе. Я нёс свой рюкзак и пару пакетов. В какой-то момент, в порыве вдохновения, я сказал: Шами, ты ведь женат. Но у вас же, у эфиопов, можно взять вторую жену, если первая не против. Ну так вот, может, вы с Эленорой... Эленора резко обернулась:

А как же Туркестан? И парень с усами и саблей, что ждет меня на белом верблюде? Ты сошёл с рельсов? Я широко улыбнулся:

Возможно. Но вы смотритесь великолепно.

Так началось наше путешествие. Не на вершину Эвереста, а к вершинам самих себя. Каждый шаг, каждый разговор, каждое столкновение культур и характеров, делали нас сильнее, ближе и… чуть более сумасшедшими. И если кто-то спросит меня:

А стоит ли идти к Эвересту, даже если не дойдёшь до вершины?

Я скажу:

Стоит. Ради смеха, споров, моментов, когда девушка бросается тебе на шею в аэропорту, нарушая все правила, и ради дружбы, которая выдерживает всё, даже грибок на потолке.

Поздно вечером, уже порядком уставшие от города, от суеты и новых впечатлений, мы втроём вернулись в наш скромный, но уже такой уютный хостел. Комната, с облупленными стенами, ржавым вентилятором на потолке и окошком, которое не открывалось вовсе, вдруг стала для нас маленьким убежищем. Я достал свечи, которые купил днём на базаре, вроде бы шутки ради, но они оказались идеальными для этого момента. Мы расставили их по подоконнику и тумбочке, зажгли одну за другой и свет стал мягким, почти кинематографичным. Шами вытащил термос с масала-чаем, что купил у уличного продавца, и уже через минуту в комнате разлился пьянящий аромат кардамона, корицы, молока и чёрного чая. Мы устроились кто на подушках, кто на рюкзаках, на полу, среди свечей и теней, и просто замолчали. Никто не хотел говорить, мы просто сидели, медленно пили чай, будто боялись спугнуть ту тишину, в которой было всё сразу: предвкушение, лёгкая усталость, странное родство между нами и полная неожиданность этой жизни. И вдруг, среди этой тёплой тишины, на меня нахлынула волна воспоминаний. Я закрыл глаза… и внутренне очутился дома. Я вспомнил супругу, её голос, то, как она заваривает чай, как любит тепло, как укрывает нас всех одним пледом и говорит:

Садитесь ближе, чтобы сердце не скучало.

Я словно почувствовал, что она где-то рядом, как тень моего тепла, моего прошлого и будущего.

Как же её не хватало в этот момент.

Я посмотрел на Эленору, она внимательно слушала, как Шами делился смешной историей о том, как он однажды заблудился в горах с GPS-навигатором, который показывал путь обратно... в Афар. Они смеялись, но я чуть отвёл взгляд, прижался лбом к чашке с чаем и тихо прошептал в себя:

Если бы ты была здесь, моя лююбимка... Как много бы значил этот момент.

Эта ночь в захолустном хостеле была не просто передышкой. Это был остров тепла, сотканный из трёх судеб, трёх миров, но одной общей дороги,  к Эвересту, и, может быть, к себе настоящим.

Исповедь Сардара

 

Он родился не в дворце, а в пыльной деревне Надиад, где солнце жгло так же, как бедность. Его детство прошло в Карсамаде, где они, простые дети, мечтали не о троне, а о справедливости. Его бабушка давала ему несколько анн (деньги), чтобы купить еды, и он шёл пешком вместо того, чтобы ехать на поезде. Он знал, что должен стать сильным не только телом, но и духом. Его кожа обожглась, когда в 16 лет он лечил нарыв раскалённым железом. Он не жаловался. Он просто стал тем, кто не отступает. Позже он стал адвокатом, не за деньги, а за право говорить за тех, у кого голоса не было. Но всё изменилось в 1917 году, когда он встретил его. Махатма. Его слова пробудили в нем то, что дремало не гнев, а пламя. Он последовал за ним, но не стал его тенью. Он остался собой. Он стал тем, кем был рожден быть, Сардаром. Лидером. В Кхеда и Бардоли он увидел настоящую Индию. Крестьян, женщин, детей, голодных, но гордых. Вместе они бросили вызов Империи, не поднимая меча. Они поднимали только голову. Он говорил: Если несправедливость законна, тогда закон, ничто. И люди шли за ним. Не потому, что он был велик, а потому, что он был один из них. И тогда Индия дала ему имя: Сардар. Позже он стал тем, кем быть не мечтал, вице-премьером. Его называли Железным человеком. Но его железо не в кулаке, а в сердце. В 1947 году, когда свобода наконец вошла в их дома, Индия была расколота. Более 550 княжеств могли разбежаться, как листья на ветру. Кто-то говорил: Оставим им свободу. Но он сказал: Если мы не соберем Индию сейчас, её не будет никогда. И он собирал. Как скульптор. Молча. Настойчиво. Он говорил с махараджами, с правителями, с богатыми и бедными. Он убеждал, договаривался, а где нужно, действовал. Гайдерабад, Джунагадх, Кашмир, Манипур  он не дал им оторваться. Потому что каждая часть, это часть его тела. Его Индии. Он не был философом, как Неру. Он не был святым, как Бапу. Он был строителем. Он был гвоздём, молотом и цементом. Он не обещал рай. Он обещал целостность. Он не давал лозунгов. Он давал результат. Когда он умер 15 декабря 1950 года, Он ушёл с миром. Он знал, он оставил Индии тело. Душу ей дали другие. Но тело, это то, что он спас. И это тело стоит сегодня, единое, гордое, живое. Высится Статуя Единства, как мой обет: Индия никогда не будет разорвана вновь. Теперь я часто слышу одно имя, Махатма. И это справедливо. Но если Ганди был душой Индии, то он был её позвоночником. Он был стальным каркасом, который не дал ей согнуться. Он был тем, кто поверил в народ, не спрашивая, какой у него язык, каста или религия. Он видел только, гражданина Индии. И сегодня Он, Сардар, говорит своей стране:

Я был рожден для тебя, Индия. Я стал тобой. Я, ты.

Сад языков и империй

Сегодняшнее утро началось как обычно: чай с кардамоном, шум города, вкрадчивое солнце за окнами университета. Но я ещё не знал, что этот день обернётся одной из самых глубоких бесед в моей жизни. Мы познакомились у колоннады гуманитарного факультета, профессор Арун Падманабхан, седой, с ласковыми, но острыми глазами. Он преподавал историю цивилизаций Южной Азии. Я подошёл к нему, сначала с формальным интересом, а потом разговор потёк, как великая река Ямуна. Мы говорили о языках. О власти и тонких нитях колониализма. О португальцах, что ступили на Гоа в 1498-м. О турках, пришедших с севера. О моголах, чей дар архитектуры и языка оставил наследие в агровском мраморе. И, конечно, о британцах тех, кто не только правил, но и перепрошивал нацию.

Я спросил его:

Профессор, не кажется ли вам, что Индия теряет свою культуру через язык? Что язык уходит, как песок сквозь пальцы? Он прищурился и ответил: Индия это сад, Шохан. Сад, где растут маргозы, жасмины, розы, лотосы и даже кактусы. Это не одно дерево, а множество. Мы пережили столько: мусульманские султанаты, тюркских правителей, моголов, европейцев... но каждый оставлял что-то язык, кухню, архитектуру, философию. Мы результат всех этих прикосновений.

Но почему же тогда, не унимался я, именно британцев вы выгнали? Почему не других? Он усмехнулся. Потому что британцы не просто управляли, они начали вытеснять суть. Им нужно было не только золото, хлопок или чай. Им нужно было наше мышление. Они пытались вымыть наш язык и заменить его своей системой. Понимаешь разницу? Моголы строили, смешивались, женились на раджкумах. Британцы же создавали барьеры: в школах, в судах, в умах. Они не стали частью Индии они хотели, чтобы Индия стала частью Британии.

Я кивнул, но не мог не задать следующий вопрос:

Тогда почему, профессор, сейчас так много индийцев предпочитают говорить на английском? В университетах, в бизнесе, даже дома. Я слышу, как дети переключаются с хинди на английский, даже не замечая. Он посмотрел на меня серьёзно и с лёгкой печалью.

А ты откуда?

Казахстан.

Ты говоришь по-казахски?

Не идеально...

А я из Индии и не знаю ни казахского, ни даже твоего имени, если ты не скажешь. А говорим мы на каком языке?

На английском...

Именно. После Второй мировой войны, продолжил он, баланс сил в мире изменился. Америка взяла на себя роль центра. А с ней и английский стал языком науки, торговли, политики. Это как новая валюта, если хочешь участвовать в рынке, нужно знать её. Но это не значит, что ты отказываешься от своих корней. Он помолчал, и я воспользовался паузой:

А вы верите, что Индия может снова потерять свою независимость? Он посмотрел вдаль, туда, где толпились студенты под фиговым деревом. История учит, если мы слушаем. А мы слушаем. Мы преподаём её, обсуждаем её, мы её не прячем. Мы не позволим себе наступить на те же грабли. Но мы также знаем: независимость, это не только территория. Это язык. Это культура. Это дух. Территорию может охранять армия, а вот дух, только образование. Он повернулся ко мне и вдруг сказал: Я понимаю, откуда идут твои вопросы. Шохан, ты из Казахстана. Ваша страна, по соседству с великой державой. А нас от Британии отделяли океаны, континенты. География тоже делает историю. Слышал ли ты когда-нибудь, чтобы Китай нападал на Индию в древности? Я покачал головой. Правильно. Потому что между нами, Гималаи. Попробуй пройти их. Это естественная крепость. А знаешь, почему китайцы построили свою Великую стену? Я улыбнулся:

Может, от нас?

Он рассмеялся: В каком-то смысле, да. Они построили свой Гималай, искусственный, чтобы защититься от северных племён. География, мой друг, делает свои коррективы. Империи приходят и уходят. Но если в нации есть осознанность, она никогда не теряется. Мы молчали. Ветер колыхал листья дерева. Кто-то рядом читал Гитанджали. Мне не хотелось уходить. Я просто сидел рядом и слушал, как в нём оживает Индия, не на картах, не в цифрах, а в глазах и словах. Беседа оставила во мне след. Как будто я впервые понял: язык, это не просто средство общения. Это сосуд, в котором плещется дух народа. И пусть сегодня мы говорим на английском, но если в сердце у нас любовь к своим корням, если мы учим своих детей, почему их предки молились, пели и творили значит, мы не потерялись. Мы просто стали частью большого сада. Сада, в котором живут и маргозы, и жасмины. И пусть английский это ветер, который касается всех цветов, но он не заменит их запах. 

Рассказ второй. Бешбармак с привкусом икры

Я давно знал: у моей тетушки жизнь не простая, а удивительная. Но в этот раз, когда я вернулся домой на каникулы и мы с семьёй пошли к ней на бешбармак, я окончательно понял: она, из тех женщин, про которых можно снимать кино. Дом её, как всегда, встретил теплом. Знакомый запах свежесваренного мяса и тонкий пар, поднимавшийся над широкой, изукрашенной миской с бешбармаком, напоминали детство. Мы сели за стол, и пока дети возились с лепёшками, тётушка снова начала рассказывать. Лёгкая, с прищуром, будто подмигивала жизни. Я, говорит, когда молодая была, работала в магазине при железной дороге. Всё видела. И день, и ночь. Однажды вижу, женщина одна, потерянная совсем, ходит по вокзалу, не может билеты достать. Я к ней, разговор завязался. Оказалось, не одна она, с мужчиной. Только вот беда,  документов нет. Вышли из зоны. Только недавно. Я затаился. Такие истории я обожал. А тётя продолжала, будто читала мне из романа.

Смотрю я на неё... Думаю, как они? Где они ночуют? Предложила: приходите, у меня переночуете. Койку постелю, чаю налью. А она: Вы уверены? А я что? Уверена! Мы люди степные, надо помогать. Тут она делает паузу, наливает себе чай, и добавляет с улыбкой: Только один момент. Мужчина как зашёл, сразу фуражку на серванте заметил. Милицейская. Чья? спрашивает. Я не растерялась: Брата. Он у нас строгий. Я чуть бешбармак не подавился. Но дальше, больше. Весь мой скарб, говорит тетя, сбережения, золотые серёжки, всё тогда в серванте лежало. Но постелила им. Утром на работу, они говорят, мол, встанем, дверь закроем, ключ под коврик. А у меня в голове, вихрь. Ну всё думаю, теперь с сервизами и серёжками попрощаюсь. Но нет. Вернулась, всё на месте. Ни копейки не тронули. Даже посуду помыли! И не просто уехали, а на кассе билеты им моя сестра помогла оформить. Сами уехали с вокзала, по-человечески. В доме стало так тихо, что слышно было, как стрелка часов сдвинулась на минуту вперёд. Прошло полгода. Забыла уже. И тут стук в дверь. Молодой парень, держит трёхлитровую банку. Здесь тётя живёт? спрашивает. Тетя отвечает: да. Это вам от тех людей. Благодарность. И ушёл. А я на кухню, открыла... А там, два литра черной икры и рыба вяленная. Она смеялась, вспоминая, как сидела с ложкой у банки, не веря, что бывает такая доброта, возвращённая спустя полгода. Я молчал. Только смотрел на неё. Она закуталась в домашнюю кофту, села напротив, как всегда простая и прямая. А у меня в голове гудело: смог бы я так? Пригласить, постелить, поверить, не испугаться? Моя тётя, человек с характером, щедрая, с юмором, но с такой внутренней свободой, которая в наше время, редкость. В ней нет страха быть собой. И, что бы с ней ни происходило, она умудряется искать в каждом мгновении, красоту. Когда бешбармак был доеден, а разговор перешёл на огурцы и дачные заготовки, я всё ещё думал об икре. О поступке. О том, что сила не всегда в громких словах. Порой она в открытой двери. В вере в человека. В чайнике, который ты ставишь на плиту для тех, кто и сам уже не верит, что кто-то даст им приют. Моя тётя,  как та самая банка икры: снаружи простая, но внутри, настоящее золото.

Когда Нико был рядом

 

Его звали Низзамуддин, но мы звали его просто, Нико. Или, если хотели подколоть по-доброму, Николай. Он появился в Ливии спустя два или три года после меня. И словно вошёл в кадр, где уже давно шёл фильм, со своими персонажами, декорациями, диалогами. Но он вписался. Легко. Как будто ждал этой роли всю жизнь. Жил он поначалу с двумя филиппинцами, Идрисом и каким-то студентом-старшаком со второго курса. Казалось бы, обычное общежитие, шумное, полное чужих запахов и языков. Но Нико заглядывал к нам, как в гости к семье. У меня в комнате был порядок, ни сброда, ни суеты, и он всё повторял:

Вот бы мне так жить… спокойно… чисто… Но мы ему говорили по правде, без прикрас: Не гонись за комфортом, Нико. Сначала, грязь, пыль, языковая среда, непонимание, ошибки, крик души. Это и есть школа. Он слушал, но жил по-своему. Нико был родом с Узбекистана, часто упоминал узбекскую культуру с особым трепетом, с восхищением, как будто это был не просто регион, а внутренняя страна души. Иногда поддевал шымкентских ребят, мягко, с иронией. Бахауддина, да и меня, шутливо, но метко. В нём было что-то от Нурлыбека, та самая столичная уверенность, гордость за школу, за правильную речь, за чистый лоб и поднятую голову. Мне это нравилось, даже забавляло. Но я знал: в жизни побеждают не всегда правильные. А те, кто был бит, кто поднимался с колен, кто жил, чувствуя удары судьбы. И Шымкент научил меня именно этому, вставать, когда сил уже нет, и идти, даже если тебя тянут назад. Через пару лет Нико уговорил меня пожить с ним. Я согласился. Но эйфория исчезла быстро. Когда ты живёшь рядом с кем-то постоянно, исчезает магия дистанции. Раскрываются тени характера. Где-то скрипит, где-то рвётся. Мы перестали говорить. Он исчезал. Комната стала пустой. Мне это даже нравилось. Сначала. Но однажды, открыв дверь комнаты Русика, я увидел Нико. Он спал на полу. На каких-то одеялах. Один. Я закрыл дверь. И сказал себе: Какой же ты ужасный человек, Шохан…Тогда я поехал в Сбею, в госпиталь, туда, где была своя атмосфера, украинские медсёстры, наш казахстанский врач, и вечный хаос, как в фильме. Врач дал мне пару бутылок пива. Я привёз их в Исламский университет. Не осуждайте, мы не были святыми. Нико любил побаловаться, сигаретки, иногда что-то ещё. Я просто хотел сказать:

Возвращайся. Комната твоя. Не надо этих движений. Я увидел у него на лице долгую-долгую улыбку. Тогда я понял, иногда доброта приходит не словами, а жестом. Мы снова начали жить вместе. Я ушёл на 4 курс. Переехал. А комнату оставил ему, с её атмосферой, её теплом, её историей. Потом был выпуск. Я уехал. Он тоже съездил домой, но не сдал пару предметов. Почему-то я был уверен, что он вернётся. Но он не вернулся. А ведь он был моим свидетелем на свадьбе. Помню его взгляд, он вроде бы не верил, что я женюсь. Может потому, что мы мало говорили по душам. Но он был рядом. А потом, жизнь. Всех разметала. Астана. Алматы. Дубай. Иногда пересекались, как будто мимолётно, случайно, но каждый раз в этом было что-то важное. Что-то настоящее. Он помогал мне в Дубае, снимал квартиру, помогал с машинами. Когда нам сообщили, что мы едем на научную практику в Кувейт, у всех внутри вспыхнуло что-то между радостью и тревогой. Билеты, визы, чемоданы, суета. Но особенным был не сам перелёт, а один человек, который оказался рядом, несмотря ни на что. Нико. Он приехал в аэропорт в состоянии, которое трудно описать словами. С тревогой в глазах, с усталостью, он боролся с невидимым штормом внутри себя и я не буду здесь описывать из за чего. Но он был. Просто был. Стоял там, в углу зала вылета, как будто сам воздух держался за его плечи.  Я и мои сокурсницы, шумели, смеялись, обсуждали маршрут, вспоминали, что забыли купить адаптеры, но всё равно чувствовали, что за всем этим шумом есть кто-то, кто молча переживает за нас сильнее, чем мы сами. 18 часов между пересадками. Это не просто время, это ожидание, это усталость, это момент, когда хочется поддержки. И Нико был рядом. Не с пафосом, не с громкими речами, а с обычной теплотой. Он привез нас в ресторан, сфотографировал нас перед вылетом. Он был как фон, но важный фон, без которого вся сцена теряла бы смысл. Кто-то из девчонок тогда пошутил: Нико, это не человек, это служба поддержки 24/7. Но в этой шутке была правда. Он всегда рядом. Когда весело, когда страшно, когда никто не должен, а он всё равно приходит. С тех пор прошло много времени, но каждый раз, когда я думаю об этом дне в аэропорту, я вспоминаю не самолёт, не Кувейт, не посадочные талоны. Я вспоминаю Нико. Его тревожные глаза и его тихую силу быть рядом. Но я был благодарен ему не за это. А за плечо. За ту молодость, в Триполи, где мы вместе гуляли, искали приключений на пятую точку, ездили к лётчикам, получали вещи от Ербола, танцевали с медперсоналом под Новый год, пили с канадцами, боролись в пьяном угаре в него на квартире в Дубае…Жизнь. Он был таким, каким каждая девушка считала своим. В нём была неугомонная энергия. Он жил, как будто знал, что времени мало. Он не бежал по жизни, он летел. И хоть мы редко говорим, и жизнь раскидала нас по разным берегам, для меня Нико, это Ливия. Это воспоминание, которое пахнет пылью и солнцем, дружбой и болью, улыбками и недосказанными словами.

Иногда мы теряем людей не потому, что между нами что-то случилось. А потому, что каждый идёт своей дорогой. Но бывают такие люди, как Нико, чьи следы остаются в нас навсегда.

Чай с Верой

Поздняя осень Астаны... Город, словно вставший на цыпочки, замирал перед дыханием зимы. Я возвращался с водителем мимо спортивного комплекса Жастар, и, как часто бывало, чувствовал в офис возвращаться не хочется. Не потому, что дел было невпроворот. Наоборот. Когда ты заканчиваешь задачу раньше других, руководство почему-то решает: Этот ишак справляется, давайте нагрузим ещё. Я знал эту политику, знал, что снова начнётся. А потому, увидев вывеску Мёд, я резко попросил водителя остановить. Я вошёл в зал, где в воздухе стояли тёплые, густые ароматы, каштановый, липовый, гречишный, акациевый... Словно вся природа Центральной Азии собралась под одной крышей. Столы были уставлены банками, лотками, медовыми сотами, глаза разбегались. Именно тогда я впервые увидел их: двух женщин у одного из прилавков, Светлану и Веру. Светлана была активна, бойкая, напоминала мне моторчик на мёде. А вот Вера… она была другой. Стояла с лёгкой полуулыбкой, будто знала что-то такое, чего не знал весь мир. Её взгляд был проникающим, но не дерзким, а каким-то ласковым. Она протянула мне ложечку с каштановым мёдом:

Попробуйте, наш хит сезона. Но, предупреждаю: вызывает привыкание. Я улыбнулся. Уже тогда знал, привыкну. К мёду. И, наверное, к этой встрече. Мы разговорились. Они рассказали, что у них есть точки по всей Астане. Я стал их постоянным клиентом, и не только из-за сладкого. Светлана всегда подсовывала мне плюшки: то медовые конфеты, то скидку для хорошего человека. А Вера… она просто была. Прошли годы. В 2024-м я уехал из Казахстана. Индия стала новым домом, новой школой, новой философией. Мед я перестал покупать, да и кто там поймёт, что такое настоящий каштановый вкус?

Однажды, в мессенджере появилось сообщение:

Где вы потерялись, медвежонок?

Я улыбнулся. Только Вера называла меня так ласково, с теплотой.

В Индии я. В горах, между мантрами и чаем.

Ну как приедешь, чай попьём. А я чай с кем попало не пью.

В июле 2025 года я был в Астане. Первый день был жарким, город будто не хотел отпускать лето. Я пошёл в тот самый торговый центр, где теперь работала Вера. Мы обнялись крепко, по-настоящему. Никаких пафосных слов. Просто тишина между стуком сердец.

Ну что, медвежонок, с индийским духом и казахским сердцем?

Когда же я стану медведем?

Она усмехнулась:

Ты всегда останешься медвежонком.

В её голосе было что-то нежное, даже родственное. Мы пили чай густой, крепкий, с мёдом и цитрусовыми дольками. Вера рассказала мне о своём племяннике: Слушай, такой джентльмен! Умный, шустрый. Но знаешь, чего не могу понять? Любит он, значит, смотреть на… ну, женскую грудь. Прям заворожён! Я ему говорю мальчик, ты хоть на хлебушек намажь! и смеётся. Мы хохотали так, что продавцы из соседних лотков бросали на нас удивлённые взгляды. Кто-то шепнул: О, да у Веры настроение! А я смотрел на неё. Улыбка, глаза, чуть наклонённая голова… и в её молчании была история. Она не рассказывала, но я знал, она потеряла любимого. И не позволила себе другого. Не потому, что не могла. А потому что чувствовала, он где-то рядом. Ждёт. А она… верна. И может быть, где-то в том мёде, который она ежедневно продавала, был растворён её свет, тёплый, как память, и терпкий, как разлука. Когда я собрался уходить, она снова обняла меня и тихо прошептала: Приходи. Даже если через год. Я всегда налью тебе чай. С мёдом, медвежонок.

P.S.

Иногда встреча с человеком, как ложка мёда в стакане чая. Вроде бы мелочь. Но именно она делает вкус жизни насыщенным, сладким, тёплым. И если у тебя в жизни была своя Вера, береги её. Такие люди встречаются не случайно.

Синдоор. Цвет боли

Я ужинал у своего друга Дхавала. Он пригласил меня без лишних слов, просто написал утром: Приди вечером. У меня есть то, о чём тебе стоит знать. Мы давно не виделись. Его жена готовила простую, но ароматную еду: дал, рис, баинган ка бхарта, и немного сладкого кархи, старые рецепты, которые пахли уютом и домом. Мы ели молча. Дхавал вдруг посмотрел в сторону, как будто кого-то вспомнил, и тихо сказал:

Ты помнишь, что было 22 апреля?

Я кивнул. Я знал, но не знал всей глубины.

Тогда, в Пахалгаме… в том прекрасном ущелье, где обычно цветут рододендроны и пеланы, где люди едут за тишиной и молитвой, он замолчал на мгновение, там убили двадцать шесть человек. Туристов. Семьи. Женщин. Детей. Большинство были индуистами, паломниками. Он говорил тихо. Не с яростью. Не с ненавистью. А с какой-то внутренней, глубокой тишиной, такой, которая сотрясает сильнее любого крика. Они были обычными людьми, Шохан. Как мы. Кто-то мечтал вернуться домой и посадить манговое дерево. Кто-то носил в рюкзаке подарок для дочки. Один мужчина, говорят, привёз жене браслет с именем, выгравированным на серебре… его голос задрожал, но он продолжил. Их убили. Просто потому, что они были. Молчание зависло в комнате. Даже ложки в тарелках остановились.

И тогда родилась… операция. Не просто военная. Не просто месть. А символ. Мы назвали её Operation Sindoor.

Я посмотрел на него вопросительно.

Знаешь, что такое синдоор? спросил он.

Я кивнул. Это красная линия в волосах замужней женщины. Знак любви, верности, брака. И теперь, утраты.

Представь, Шохан, когда солдаты выходят на операцию, у многих из них на рукавах тонкая красная нить. Неофициальная. Личная. В память о тех, кто погиб. В поддержку тех, кто остался. Жён, у которых синдоор теперь, это не символ брака, а след от боли. Мы не просто пошли с оружием. Мы пошли с памятью. Он встал, подошёл к полке и достал фотографию. На ней была женщина в белом сари, с потухшим взглядом. На её проборе всё ещё яркая полоса синдоора. Она смотрела не в камеру. Куда-то за грань.

Это вдова одного из погибших. Она пришла на мемориал в Дели. Не сказала ни слова. Просто стояла. А потом прошептала: Он ушёл, но я не сотру знак. Пока в Индии есть память мой синдоор жив. Я не мог найти слов. Дхавал сел обратно и тихо закончил:

Операция началась 7 мая. Мы вернули контроль. Но это не главное. Главное, что мы дали понять: это не просто акт силы. Это акт любви. Памяти. Символа. Мы действуем, потому что у нас болит. В ту ночь я долго не мог заснуть. Где-то за стеной тикали часы, а в голове звенела фраза: Мы помним. Мы скорбим. Мы действуем. И в этой фразе была целая страна.

Семь лет и чашка чая

Я не сразу узнал его. Лёгкая небритость, морщинки у глаз, усталость путешествия на лице, всё это добавило ему возраста, но стоило ему улыбнуться, и будто время вернулось вспять. Передо мной стоял Ашраф. Мой старый друг, с которым мы потерялись так внезапно, как будто кто-то нажал на паузу, забыв, что у этой дружбы был звук, вкус и даже запах, вкус чая с кардамоном и аромат лимонного табака. Наше знакомство началось в далёком 2009 или, может быть, в 2010 году. Тогда Ашраф прибыл в Астану как финансовый атташе при посольстве Ливии. Нас представил друг другу Султан Мубарак Аль-Кубейси, человек, который умел видеть дальше других. Он знал, с кем стоит нас познакомить. Мы болтали о Ливии, о великих учителях, о языке и о тех мелочах, которые обычно не замечаешь, если не смотришь с душой. Ашраф учил русский. Я учился слушать. Его интонации, его ошибки, его нежелание сдаваться, всё это было необыкновенно заразительным. Вскоре я стал частым гостем в его квартире. Мы баловались кальяном, пили чай, говорили долго, будто у нас были сотни лет впереди. Наши шутки часто носили двусмысленный смысл, мы оба это знали, но никогда не говорили об этом вслух. Мы просто ловили то, что хотели уловить. Именно так и жили. И вот однажды, меня отправили в командировку в Бишкек. Обычная поездка, ничего особенного. Но по возвращении в Астану мне сообщили: Ашраф улетел. Без предупреждения. Без прощального слова. Я писал ему. Спрашивал. Немного обижался. Почему не сказал? Почему просто исчез? Он отвечал отстранённо, шутил, увиливал. Мол, не было времени, потом расскажет. Так прошло семь лет.

2025 год.

Я не ожидал. Совсем. Просто обычный вечер, обычное сообщение.

Я прилетаю. Встречай подругу… ой, друга :)

Сначала я не поверил. Потом засмеялся. А потом, как ни странно, запереживал, будто это первое свидание после долгой разлуки. В аэропорту я ждал с внутренним волнением. Когда он вышел с чемоданом, мы обнялись, долго и крепко. Настоящее объятие, в котором было столько недосказанного, что даже слова были бы лишними. Первое, что мы сделали, позвонили Султану. Он, как всегда, был ироничен, но счастлив. Потом набрали Сауда, его голос раздался с того конца с неизменным:

Э, брат! Где вы шляетесь? Снова начались шутки. Один звал в Катар, другой в Кувейт. Кто-то пообещал, что прилетит, другой, что передаст финики. Всё вернулось: тот самый ритм, тот юмор, та лёгкость. Будто не было этих семи лет.

На следующий день я пригласил Ашрафа в ресторан. Тот самый, в который когда-то обещал пригласить его, но не успел. Тогда было много дел, да и денег не хватало. А теперь я хотел сказать ему хоть что-то. Хоть каплю благодарности за то, каким был рядом, за все разговоры, за терпение к моим бесконечным вопросам. Он пришёл в белой рубашке, будто специально хотел выглядеть достойно. Я заказал всё, что он любил, от салата табуле до крепкого арабского кофе. Когда официант ушёл, я поднял бокал чая и сказал:

Ашраф, спасибо. За всё. Он молча кивнул, сжал мою руку и добавил:

А ты знал, что я не улетел… я просто… испугался прощаний.

В тот вечер мы говорили о будущем. Он рассказал о своей семье что его отец ушел в мир иной, что жизнь потеряла некоторые краски, о работе, о том, как часто думал о тех вечерах с кальяном в Астане. А я признался, что часто вспоминал его уроки русского, его акцент и ту странную магию, которую он приносил в каждый наш разговор. Мы обещали друг другу снова не теряться. И даже если судьба разнесёт по странам, мы всегда найдём способ выпить чай. Пусть хотя бы виртуально. Ведь для нас чашка чая это больше, чем напиток. Это память. Это прощение. Это дружба, которая не боится времени.

Первое июня. Подарок от сердца.

Я всегда считал, что первые дни лета пахнут не только солнцем и ветром, но и чем-то глубже, ожиданием. Может быть, ожиданием чуда. Именно в такой день 1 июня, в День защиты детей на экране моего телефона мелькнуло сообщение от Сауле Кенжетаевны:

Вы в Астане?..

Я не успел ответить, как через пару минут пришло новое сообщение.

Тогда приходите к нам, у нас праздник.

Я улыбнулся. Конечно, приду. Как можно отказать, особенно когда речь идёт о месте, где сердце сжимается и раскрывается одновременно, о Доме малютки. Я давно хотел снова увидеть этих добрых женщин, тёплых, терпеливых нянечек, и просто обнять их. Ведь каждый из них, как солнце для этих малышей, согревающее даже в самую трудную зиму. На этот раз я решил позволить себе быть собой. Без рубашки и галстука, без делового фасада. Просто лёгкий костюм и удобная футболка, мой любимый стиль, о котором я так долго мечтал в годы, когда дресс-код диктовал даже настроение.

Папа, а куда мы едем? спросила дочка, держась за мою руку.

В место, где ты увидишь много настоящей доброты, ответил я. И где мы оставим немного своей. Мы приехали к зданию, которое я знал давно. У входа охранник с любопытством посмотрел на нас:

Добрый день. Вы по записи? Я было начал объяснять, но из-за двери уже шагала Сауле Кенжетаевна, её походка всё такая же решительная, но глаза… глаза стали мягче, теплее.

А вот и вы,  она улыбнулась, будто встретила родного. (Если вам интересно, как мы познакомились, у меня в блоге есть история. Коротко: это было непросто. Но настоящая дружба часто начинается с испытаний.) Она провела нас внутрь. Мы встретили нового директора молодую женщину с открытым лицом и внимательным взглядом. Мне понравилось, как она слушала не для галочки, а по-настоящему. Я обнял тех нянечек, кого знал. Увы, кого-то уже не было… Тень прошла по сердцу, но в этом месте даже грусть становится светлой. Потому что люди здесь не ради зарплаты. Они здесь по зову. И я снова это почувствовал: в том, как они танцевали, не стесняясь, весело, свободно. В том, как дети читали стихи, путая слова, смеясь, иногда забывая текст, но всегда с блеском в глазах. И в том, как гости говорили не дежурные речи, а тёплые слова, полные благодарности. Я вглядывался в лица. Знал: сегодня встречу кого-то из тех, кого давно не видел. Так и вышло. Среди гостей я заметил Ясера, главу благотворительного фонда, скромного, доброго мужчину из Шымкента.

Ясер! крикнул я, подходя. Ты тоже здесь? Он рассмеялся:

А как иначе? Это святое место. Мы поговорили на коротке, как бывает, когда каждый уже многое понимает без слов. Обсудили пару идей, услышали чуть больше, чем стоило бы знать, и по-дружески попрощались. Он ушёл, как всегда, тихо, без шума как настоящий благотворитель. Когда праздник закончился, мы с дочкой ещё немного задержались. Она играла с детьми, а я просто сидел, наблюдая. В груди было спокойно. А в голове мысль, которую я унес с собой: Дом малютки это не просто здание. Это напоминание. О том, каким может быть человек. И каким должен быть ты сам. Сделай хотя бы на шаг мир ярче. Улыбкой. Подарком. Временем. Любовью.

Анна Михайловна и город, в котором прощаются молча.

После проекта Жана Моне столица будто выдохнула, июльский ветер разметал напряжение конференц-залов, сбросил галстуки с шей и бумажные папки с душ. Мы вышли из университета и пошли вдоль парка, где клёны уже готовились к августу. В руках, пластиковые стаканы с холодным чаем, в глазах, остатки недосказанных мыслей, в ладонях, часы, которые мы сверяли, как два исследователя, переживших экспедицию. Анна Михайловна шагала уверенно, чуть быстрее меня, как человек, у которого за спиной не только проект, но и полдюжины дел, нуждающихся в её внимании. Я ловил её вопросы: об Индии, о мягкой силе, о статьях и публикациях. Её глаза светились искренним интересом, и я чувствовал, что наш разговор, это не формальность. Я рассказывал ей о Шами, о своём друге, о том, что происходит вокруг, как будто делился открытками из другого мира. Но я знал, она занята. Почти каждые пять минут звонил её отец. Я слышал его голос, тёплый, немного властный, как у человека, который всю жизнь строил семью, страну, город. Я не смел быть нахальным, не смел красть у неё это драгоценное время, в которое вкладываются забота и долг. Иногда, в вихре наших дней, мы всё же пересекались, на шумных улицах Астаны, за чашкой чая в кафешке, среди плитки и пыли летнего ремонта. Мы говорили о других проектах, планах, о будущем. Это были короткие встречи, почти как сигналы между спутниками, но в этих мгновениях был смысл, как в кодах старого письма. Потом было моё день рождения, её поздравление было лаконичным, но тёплым, как глоток тёплой воды в холодную ночь. Потом, её день рождения. Моё поздравление с оттенком глубокой признательности. Мы оба понимали: этот год был особенным. Он растворял расстояния, связывал через диалоги, которые не нуждались в многословии. И вот наступил день моего отъезда. Летняя Астана шумела, пылила и стояла в пробках. Я приехал на велосипеде, в этот день мне не хотелось терять ни минуты. Мы снова встретились, попили чаю, немного поболтали. Без пафоса. Без прощаний. Просто пожали руки и пожелали удачи в следующем году, словно знали: этот мост уже не сгорит. А теперь, сидя далеко от столицы, я хочу написать здесь, в своём блоге: Анна Михайловна вы удивительная женщина. Она не просто совмещает науку и семью. Она умеет быть точной, как хирург, и тёплой, как лето в Астане. Она не делает громких заявлений, не требует благодарности. Она делает. Просто делает. Для студентов, которых разбросало по миру, для семьи, для страны. Но благодарю я её не за это. Я благодарю её за то, что она, настоящий патриот. Настоящий, как отец, звонящий каждые пять минут, как казахский язык, на котором она говорит не из долга, а из глубины сердца. Слушая её, я вспоминаю свой арабский. И это звучит шикарно, не потому что красиво, а потому что настояще. Анна Михайловна, вы свет в этом мире. Вы тихий маяк для тех, кто ещё только плывёт. Вы человек, который показывает, как можно любить страну без лозунгов, как можно быть сильной без громкости, и как можно быть примером, не замечая этого. Пусть Аллах хранит вас и вашу семью.

Хроники летней школы в ЕНУ.

 

Всё началось так, как обычно начинаются большие истории, с телефонного звонка. Шохан, не хочешь ли принять участие в летней школе, которая пройдет в ЕНУ? раздался в трубке голос Анны Михайловны, строгий, но обволакивающий, будто клубничное варенье на чёрном хлебе. Я согласился. Не раздумывая. Не потому что не было дел, а потому что голос прозвучал как вызов. А я вызовы принимаю. 16 июня. Астана. ЕНУ. Аудитория 319.

Я зашёл туда, как в портал. В мире за дверью +34 и пыльная столица, а внутри, академическое электричество и кулёк ожиданий. Первым слово взяла Жанар Медеубаева, координатор проекта, профессор кафедры международных отношений ЕНУ им. Л.Н. Гумилева. Энергия! В голосе, барабаны, в глазах, огонь, в движениях, призыв. Она говорила так, будто собирала армию из уставших студентов и преподавателей. И, признаюсь, я поймал себя на мысли: Вот бы всем так выступать. Рьяно. Зазывающе. С огнём. Я сел рядом с Самал Абаевной и Анной Михайловной. Две дамы с разными аурами, одна как шахматистка, читающая между строк, вторая, дирижёр академического оркестра. Точны, организованы, а рядом с ними комфортно. Перерыв. И вдруг, дипломатия вживую. Господин посол Венгрии в РК. Его появление, как фигура из старинной шахматной партии: уверенный, изысканный, сдержанный. О нём я уже написал в блоге, здесь не стану повторяться. Пусть тот, кому интересно, заглянет туда. После вспышек фотокамер, слово берёт заведующая кафедры международных отношений Гульсум ханым, Она с достоинством говорит о Центре Жана Моне. Всё чинно, по-европейски. И вдруг, обещание: В этом году сертификаты будут высланы вовремя. Не как в 2024. Я сидел, кивал, впитывал. Тогда ещё не знал, что это была прелюдия к большому разочарованию. Сегодня, 25 июля 2025 года. И что же? Прошел месяц. Сертификатов, как воды в Сырдарье весной. Все ещё в пути, как вечная любовь в романах подростков. Где контроль? Где слово, данное с трибун? Нет ничего обиднее, чем обман, завернутый в академический целлофан. Поймите правильно: никто не требует невозможного. Но когда тебя заверяют с кафедры, с микрофоном, с именем, выполняй. А если нет, не обещай. Но давай не только о горьком. Были моменты, ради которых стоило туда прийти.

Виолетта Добычина, профессор Софийского университета, её речь была как изысканный кофе с перцем: неожиданно, жгуче, ярко.

Райхан Жанбулатова, и.о. доцента ЕНУ, её сравнительный анализ эволюции внешней политики Франции и Германии в Центральной Азии, это был интеллектуальный бокс без перчаток. Чётко, точно, дерзко. Атмосфера держалась на людях. Каждый участник вносил в эту мозаику свою плитку: кто-то, сарказм, кто-то, гениальные вопросы, кто-то, просто хорошее настроение. Были и те, кто приходил просто ради фотки. Ну и пусть. Это тоже элемент ландшафта. 27 июня. Закрытие. В воздухе, запах кофе со второго этажа, нотки усталости и лёгкая грусть. Всё закончилось. Почти. Потому что человеческая память, существо мстительное. Она забывает технические сбои, забывает шум вентилятора и неработающий проектор. Но она чётко помнит: обещания. Особенно те, которые нарушены. Летняя школа ЕНУ была, безусловно, полезной, интересной, яркой. Но вкус у неё остался с привкусом недосказанности и административной ваты. Не хватило чёткости. Не хватило смелости сказать не уверены вместо гарантируем. Но, возможно, это и был настоящий урок. Не по международным отношениям. А по отношениям, человеческим.

P.S. В следующий раз, дорогие организаторы, если уж произносите с трибуны в течение недели, помните: мы, участники, тоже ведём свои блоги. И мы умеем ждать. Но только до определённой даты.

Туркестан

 Утром мы сдали номер. На ресепшене попросили Эленору оставить отзыв. Меня это тронуло: ей оказывали внимание, как гостье, как человеку. Она взяла ручку и, как подобает настоящей британке, написала сдержанно, но тепло. В конце, всего одна буква: Е. Такси уже ждало. Мы отправились в Туркестан. Эленора умоляла заехать сразу в мавзолей, но я знал: туда нужно попадать во времени. Туркестан, не просто место, это ритуал, пространство с духом, который открывается не всем и не сразу.

Ты сюда арабов возил?  спросила она в пути.

Нет. С арабами трудно: не всегда принимают твои идеи как чистую монету. А хорошего проводника ещё найти надо. Я, как ты знаешь, делиться не люблю. Всё, что мне нужно, я получаю. Остальное, пусть ищут сами. Мы оба рассмеялись. На ремзаводе, район моего детства  нас встретил мой брат. Эленора сразу уловила дух казахского дома: шумный двор, кипящий казан, дети, собаки, запах мяса, лепёшек и верблюжьего молока.

Кымран, сказал я. Это надо. Уважение. Она попробовала. Не вошло. Но сделала глоток, из уважения. Это было важно. В этом доме недавно ушла мать. Меня попросили прочесть дуа. Я прочёл. И, словно проверяя, поднимет ли Эленора руки. И она, подняла. Амин. Я улыбнулся. Она вопросительно посмотрела:

Что?

Ты как Лоуренс Аравийский,  сказал я.

Она скривилась. Потом улыбнулась. Дети бегали вокруг. Кто-то тащил английскую книжку. Кто-то показывал пальцем:

Енглад! Кэпитал Сити! Британ! Эленора терпеливо разговаривала со всеми. И я вдруг предложил:

А останься. Преподавай здесь английский. Будет спрос. Ого-го. Мы засмеялись. За столом она снова попробовала бешбармак, на этот раз руками. В конце облизывала пальцы и сама себе сказала:

Всё. Я казашка теперь. Когда солнце уже клонилось, брат пригласил нас в мавзолей Ходжи Ахмета Яссауи. Мы вошли в самое лучшее время, ещё не темно, но уже не светло. Фонари только начинали гореть. Туркестан окрашивался в мягкие, сказочные цвета. Эленора снимала всё на телефон. Говорила:

Шок, это как Аладдин. Спасибо тебе. Блин, как красиво. Как чудесно. Я хочу здесь жить. Я смотрел на неё и сказал: Здесь я впервые предложил своей супруге стать моей женой. И теперь… предлагаю тебе найти здесь своего парня. Выйди за него. Живи здесь. Построй империю. А я… я буду прилетать. В гости. Она засмеялась:

Я, конечно, подумаю над этим предложением… С наступлением вечера мы спустились к Керуен-Сараю. Мавзолей Ходжи Ахмета Яссауи и всё окружающее пространство вспыхнули живыми красками. Свет, стены, купола, всё заиграло, как в восточной миниатюре. Я смотрел на это и думал: вот она, жизнь. Красивая, глубокая, мудрая. Но для меня это не было новым. Я проживал это уже, не один раз. И во мне медленно поднималось чувство: тянет в Индию. В Малайзию. Домой. К себе. Но из уважения к Эленоре я не делал резких шагов. Всё должно было завершиться с честью. После осмотра мы вышли, и мой брат повёз нас на радоновые источники. Мы сняли кабинки. Чтобы Эленора чувствовала себя комфортно, с ней пошла дочка брата. А я, с братом. Вода была тёплой, почти медитативной. Очищение. И тело, и мыслей. После купания мы попросили постелить на тапчане. Летом, смотреть на небо и засыпать под звёздами, это не просто отдых. Это вайб. Слияние с миром. Наутро мы уже сидели в аэропорту Туркестана. Эленора просматривала телефон, отправляла видео, фотки, особенно ей понравились верблюды  и видео, где она катается, смеётся, болтает. Объявили посадку. В самолёте я уснул. Проснулся уже в Астане.

Давай на автобусе домой,  предложил я. Сравни: Вашингтон, Астана.

А эти столбы вдоль дороги?  спросила она. Это ЛРТ. Вот когда закончим учёбу, тогда, может, снова приедем и наконец прокатимся. Подъезжая к дому, она вдруг попросила: Не возле дома. Остановись рядом. Я удивился, но не возразил. Она вышла, зашла в цветочный магазин, выбрала букет роз.

Это для твоей жены, Шохан. Мы вошли в дом. Эленора вручила букет. Супруга улыбнулась:

Спасибо. Как вам юг? Эленора сразу достала телефон и начала рассказывать, показывать: видео, пейзажи, верблюды, дети, бешбармак... А я? Я тихо прошёл в комнату. Сел. Включил свой Sony PlayStation. И только тогда понял: я дома. Внутри себя. И снаружи.

На следующее утро моя супруга, как всегда собранная, с планом и теплом в голосе, предложила: Отдохнём пару дней в столице. А в пятницу вечером, в Алмату. Прогуляемся, поднимемся на Кок Тобе, полазаем по горам. Я вернусь в Астану, а ты уже проводи Эленору в Штаты. Я кивнул. Всё звучало правильно. Завершённо. Как нужно. Пока супруга работала, я проводил Эленору по Астане. Байтерек, как символ стремления вверх. Музеи, о прошлом, которое держит корни. Мы гуляли по набережной, ветер с реки касался лиц. Я предложил: А пойдём в тир? Стрельба по мишеням всегда возвращает фокус. Она согласилась. Смех, точность, немного азарта всё, чтобы запомнить эти дни как лёгкие. Так прошли наши дни: ни надрывно, ни скучно, в ритме понимания. Наступила пятница. Вечером мы вылетели в Алмату. В самолёте я смотрел в окно. А в голове звучало одно: так заканчиваются большие истории, тихо, красиво, по-человечески. И продолжается жизнь.

Алмата встретила нас тихим теплом. Мы устроились у себя, и Эленора, сияя как ребёнок, повторяла:

Я в Алматы. В Ал-ма-ты. Я отвёз её в Esentai Mall, в Starbucks. Мы пили горячий шоколад, она смотрела на людей: Какие вы красивые, казахи. В ваших чертах весь мир: Восток, Европа, Азия. Теперь мне понятно, почему ты такой, Шохан… И почему тебе неинтересны девушки с Запада. Я с улыбкой сказал: После четвёртого бокала вина, все девушки становятся красивыми. Эленора огрызнулась и показала язык. Сцена, как вырезанная из старой дружбы. Супруга засмеялась. Мы были, как три разных континента, которым удалось договориться. На следующий день, Сладкая сказка, ужин, ностальгия. А потом, горы. Мы сняли экипировку, доехали до Медео, пошли пешком. С нами, супруга, Эленора, и весь мой внутренний мир. Ты как папарацци,  сказал я, когда она в сотый раз щёлкнула нас с женой. На вершине, у водопада, Эленора умыла лицо и вдруг сказала: Я свидетельствую, что Бог один, и Мухаммед Его посланник. Я молчал. Моя супруга обняла её. Сняла с себя шарф и подарила: Это тебе, Эленора. Носи. Помни эти дни. Спускались в тишине. Пили кумыс у юрты. Хозяин подал мне дикий лук, хлеб. Супруга и Эленора смеялись: В Штатах, если в лифте чувствую запах чеснока, улыбаюсь. Значит, рядом кто-то чужой… но по-настоящему родной. Эленора посмотрела на жену: Асель, вы счастливая. Сложно, да. Но вы с ним идёте по жизни. Через океаны. Через вулканы. Я бы тоже хотела так, страшно, но по-настоящему. На утро мы проводили супругу в Астану. Перед прощанием, девчачьи объятия, лёгкий поцелуй в щёку.

Старайся не пить коктейли в клубах,  подмигнула супруга.

Они рассмеялись. Я поцеловал жену:

До завтра.

Она:

Интересная у тебя жизнь, господин Шохан. Тебя кто-то ведёт… или ты сам такие моменты выбираешь? Я промолчал. Но в моих глазах она прочитала ответ. А потом, аэропорт. Мы с Эленорой вышли и шли к остановке.

Пошли пешком до Арбата, предложила она.

Ты с ума сошла? Это не Астана.

Не хочу сидеть. Хочу идти. Хочу прогуляться. И мы пошли. До Абая. До усталости. До последнего разговора. Вечером, аэропорт. Последний взгляд. Она:

Я увижу тебя в Малайзии. В августе. Конференция. Жди свою подругу.

Не кажется ли тебе, что в этом году мы слишком часто видимся?

Она сделала гримасу:

Нет. Но теперь я не могу целовать тебя в щёку. Так что...

Она поднесла руку к груди, слегка поклонилась:

Рақмет, Шохан. See you soon.

И ушла.

И вот, она улетела. А я возвращался домой. Такси катилось неспешно, как будто город тоже не хотел, чтобы день заканчивался. За окном плавно сменялись цвета и формы, вечер ложился на улицы мягким светом, как тёплое одеяло после долгой дороги. В голове крутилась одна-единственная мысль: как же быстро летит время. Вот ещё недавно она смеялась, показывая на верблюда, щёлкала соткой, пила кумыс с гримасой, как у ребёнка, впервые попробовавшего лимон. А теперь, пустота. Тишина. Дверь квартиры хлопнула, как эхо её последнего Рақмет, Шохан. Я молча прошёл вглубь, привычным движением бросил рюкзак на стул, снял футболку. В комнате пахло спокойно. Пыльно-чайно, как в старой библиотеке. Начал собирать сумку: щётка, шампунь, пара рубашек. Всё казалось обыденным, пока взгляд не упал на белый прямоугольник на подоконнике. Конверт. Почерк, её. Эленора. Мир будто приостановился. Я не стал читать вслух. Не стал фотографировать. Не написал о нём в блоге. Оно было слишком личным. Не для экрана. Не для глаз. Только для меня. Но смысл, он остался внутри, пронзительный и ясный, как горный воздух:

Жизнь прекрасна. И каждый из нас старается прожить её так, как может, с совестью, с честью. Как получится. Главное, быть настоящим.

Я сел, не раздеваясь. Прислонился к стене. Чайник шумел, но я не заметил, как он отключился. Я просто сидел. И думал. И дышал. С этими мыслями я уснул, впервые за долгое время без тревог, без внутренних разговоров. Как будто внутри меня наступила тишина. А утром… утро было другим. Я снова собирался в дорогу, билет до Астаны. Меня ждал новый проект, новый этап, новое я. Центр совершенства Жан Моне EUROSOFT, звучало амбициозно, почти как  заголовок новой главы.

Но об этом… чуть позже. Сегодня, просто тишина. И письмо, что останется со мной навсегда.

Попытка.

Тишина степи, звёзды, остатки курицы, квас, и тепло, которое держится даже ночью. Мы сидели молча. Каждый в своих мыслях. Я думал, что она уже исчерпала весь свой запас признаний. Но она вдруг посмотрела на меня и сказала:

Мне всё больше нравится погружаться в тебя. И я хочу спросить у тебя разрешения. Я молчал. Она продолжила, не отводя глаз: Я знаю, ты собираешься на Эверест. Не молчи, Шохан. Я видела. Видела в твоём ноутбуке, тебе одобрили участие в экспедиции. Я всё оплачу. Я хочу быть в той группе, в которой будешь ты. Я не отреагировал сразу. Просто смотрел на неё. Потом произнёс:

Ты копалась в моём ноутбуке? Она не дрогнула: Случайно. Помнишь, в Питтсбурге, когда мы гуляли? Ты попросил найти файл под папкой Гуджарат. Я открыла… и увидела папку Эверест. Прости. Я не удержалась. Я хочу быть с тобой. В Непале. В Индию прилечу отдельно. Но в горы, с тобой. Я всё ещё молчал. Но внутри шумело. Кто ты? Зачем ты в моей жизни? Почему сейчас, почему так? Она словно почувствовала бурю внутри меня и сказала: Я знаю. Я, временная фигура. Ты сам это сказал. Чтобы не быть забытой, мне нужно стать кем-то большим, чем просто воспоминанием. Я не жена. И, наверное, не любовница. Но я могу быть другом. Всегда. В этой жизни и после. Я рассмеялся. Не громко. Не зло. Усталой, взрослой усмешкой.

Друг? Ты хоть сама веришь, что можешь быть просто другом? Она опустила глаза. Но не отступила. Иногда, чтобы остаться в жизни человека, нужно принять любую форму. Даже если это, иллюзия. Даже если это,  боль. После всех слов, после откровений, после воздуха, напитанного эмоциями, я сказал просто: Нам пора возвращаться в Шымкент. Эленора кивнула: Это место… потрясающее. Я так понимаю, ты сюда всех девушек приводишь?

Я усмехнулся:

Не всех. Ты, вторая. А кто была первой… ты знаешь. Но да, именно сейчас, здесь особенно хорошо. Только пора в город. Мы собрали вещи. Остатки курицы, косточки и шкурки, аккуратно положили в маленькие норки неподалёку. Пусть ночью кто-то, будь то лиса или ёж, порадуется. Мусор собрали в рюкзак. Вышли на дорогу. Я поднял руку, и через пару минут уже сидели в машине. Я заметил, что водители в Шымкенте стали меньше задавать вопросов. И внутренне благодарил этого конкретного, не хотелось говорить. Вежливость уже иссякла. Оставалась только усталость и желание тишины. Доехали до DoubleTree. Я сказал, что хочу немного пройтись по городу. Эленора пошла со мной. Ночной Шымкент, другой. Уютный, светящийся, открытый. Мы шли по арбату, смотрели на витрины, на детей, на уличных музыкантов. Всё дышало жизнью. Зашли в кафе, шашлык, чай. Простая еда, но как будто ешь её впервые. Вернувшись в отель, я сказал: Иди первая. Отдохни, искупайся. Я побуду в лобби немного. Она ничего не ответила. Только кивнула и ушла. А я сел в кресло. Взял телефон. Позвонил жене. Она ответила сразу. В голосе, тепло.

Как дорога?
Уже в отеле. В Шымкенте.
Красиво?

Да. Но я уже хочу домой. Мы говорили тихо. Не о ревности, не о сценах. О мыслях. О жизни. О планах. И в этих словах я снова почувствовал дом. Там, где тебя ждут. Не с контролем. А с пониманием.

Понимание.

Мы провели в пещере около двух часов, потом вышли в степь. Солнце садилось, небо окрашивалось в терракот и лаванду. Тишина, только ветер шуршал травами. Я достал одеяло, разложил его на земле. Вытащил два бутылочных кваса, курт, жареную курицу и чёрный хлеб с чесноком. Устроились, как будто пикник в сердце мира. Эленора посмотрела на чеснок и тут же взвизгнула:

Oh my God, только не чеснок, Шохан, умоляю. От тебя потом будет пахнуть, а я ещё хочу держать тебя за руку!

Я рассмеялся: В офисе все тоже ненавидели, что я ел чеснок. Даже посол терпел, когда я садился к нему в машину. Привыкай. И демонстративно закинул в рот головку чеснока, закусив хлебом. Она хихикала, качая головой. Мы ели, смотрели на небо. В какой-то момент она спросила:

А как мы вообще будем возвращаться? Я ухмыльнулся: Ты что, боишься? До Шымкента всего 55 км. Выйдем на дорогу, поймаем машину. А чтобы было веселее, ты сама будешь ловить и уговаривать довезти бесплатно.

Мы не в Ливии,  возразила она. Это ты там по студенческому статусу ездил бесплатно.

Я и сейчас студент.

Ты ресёрчер, поправила она.  И, хоть ты молодо выглядишь, тебе уже за сорок. Признай. Я лег на спину. Смотрел в небо. И вдруг… вспомнил Шами.

О чём думаешь?  спросила она.

О Шами,  ответил я.

А когда ты в Индии, ты скучаешь по своим друзьям? Я повернулся к ней и сказал честно, возможно, прозвучит грубо. Но нет. Я не скучаю. Не потому что я черствый. Просто… я защищаю себя. Если я ушёл, то зачем скучать по прошлому? Я не сжигаю мосты, но закрываю двери. Без ненависти. Просто… не пылаю чувствами.

А сейчас?

Сейчас,  да. Потому что Шами со мной. Мы идём вместе. Но когда всё закончится, если мы не пойдём дальше по жизни или работе, мне, возможно, придётся и с ним поступить так же. Ради себя. Эленора молчала. Потом тихо спросила: Значит… и я буду забыта? Выброшена?

Я посмотрел на неё, не отводя глаз:

И ты. Если мы не выстроим что-то реальное. Деловое. Стабильное. Без театра. Она кивнула. Медленно. В её глазах не было обиды. Только понимание. Глубокое, женское. Мы доедали курицу молча. Ветер стих. Над головой раскинулось бархатное небо, усыпанное звёздами, как если бы кто-то высыпал горсть соли на тёмную скатерть. Эленора молчала. Долго. Я знал, она переваривает не еду. Слова. Суть. Мою прямолинейность, которую редко встречают, и ещё реже, принимают. И вот, наконец, она произнесла, глядя в сторону:

А тебе не кажется, что ты эгоист, Шохан? Я не колебался. Даже не подумал прятаться за маски вежливости: А почему должно казаться? Я и есть эгоист. Настоящий. Честный. Без упаковки. Она повернулась ко мне. В её лице читался и протест, и интерес, и, может быть, уважение. Но почему в этом слове… столько оттенков чёрного? Я посмотрел на неё. Потом, на небо. Потом снова в её глаза: Потому что нас с детства учили, что думать о себе, это плохо. Что забота о себе, это предательство. Что если ты уходишь, значит, бросаешь. Но я так не думаю. Для меня эгоизм, это граница. Это осознанный выбор не растворяться. Не сгорать. Сохранять себя, чтобы было чем делиться. Потому что если ты исчезнешь  что тогда отдашь другим? Она молчала. Но в этой тишине было принятие. И, может быть, первый шаг к собственному эгоизму, не разрушительному, а здоровому, человеческому.

Шымкент

Мы сдали номера, вызвали такси и поехали обратно в Астану. Вечером предстоял поезд на юг. Приехав домой, мы сели на кухне. Чай. Тишина. Дом как будто снова наполнялся нашими голосами и знакомыми звуками. Супруга начала готовить нам еду в дорогу, как всегда, без лишних слов, просто и с заботой. Я открыл приложение Kaspi. Мои рупии, собранные за поездки, почти растаяли. Остались крохи. Жена мельком взглянула на экран. Ничего не сказала. Просто зашла в своё приложение и перевела деньги на мой счёт.

Долг платежом крашен,  сказала она с лёгкой полуулыбкой. Верни в срок. Я улыбнулся. Это была наша с ней система, строгая, честная, почти как договор в банке. И мне это нравилось. В наших отношениях всё было по-честному: без мужских и женских ролей, без перекладывания ответственности. У каждого были свои задачи, свои ресурсы, свои цели. Но всегда была и готовность, помочь. Как партнёр. Если мы шли в ресторан, платили каждый за себя. За детей, пополам. Деньги, если и просили, то не как милость, а как временную помощь с чётким сроком возврата. Мы могли быть нежными, близкими, уязвимыми но никогда не позволяли себе раствориться в другом. Каждый сохранял своё я, и в этом, было уважение. Мы вместе учились, развивались, обсуждали. Могли спорить, но никогда не перекладывали решения друг на друга. В философии, в быту, в чувствах, всегда была система координат. И, как бы странно это ни звучало, именно такой холодный на вид порядок позволил нам сохранить самое главное, тепло. Потому что только свободные и уважающие друг друга люди могут по-настоящему любить.  Мы сели в поезд. Тальго, как всегда, чистый, современный, уютный. Проводник проверил паспорта, заглянул в купе, кивнул и удалился. Купе было на двоих, особое, с мягким светом, белыми простынями и запахом дороги.

Особые условия, пошутил я, устраиваясь на верхней полке. Эленора, устроившись внизу, сняла жакет, посмотрела в окно и вдруг сказала: Знаешь, ещё в Вашингтоне я смотрела на фото твоей жены и думала: какая же она? А теперь хочу сказать спасибо, Шохан. Ты познакомил меня с человеком, который сделал тебя.

Сделал меня? переспросил я.

Не перебивай. Прошу. За каждым успешным мужчиной стоит женщина. Это может быть мать. Жена. Сестра. У тебя, это она. Вот почему ты такой: собранный, дипломатичный, начитанный… и да, чертовски секси. Она сделала тебя таким. Я не одна хотела тебя, ты стал трофеем. Но не потому, что ты красивый. А потому, что ты стал мужчиной, рядом с которым хочется стоять. Я слушал. Без слов. Спасибо, что позволил мне пожить у вас. Мне понравилась ваша модель семьи. Как вы платите, как смотрите друг на друга. В этом, и запад, и восток. И стиль, и уважение. Видно, что это не сразу было но вы к этому пришли. Она замолчала. Потом добавила:

В ней, Греция, Британия. В тебе, казах, кавказец, скрытый араб, черт его знает, что ещё… В тебе столько миров, что в тебе можно утонуть. Но, как ты помнишь, я плаваю отлично. Она протянула руку: С этого момента… мы знакомые, Шохан. Просто хорошие знакомые. Эту поездку я запомню. Тебя, любить опасно. И трудно. Поэтому на массаже мы говорили так долго. Я знаю твой театр. Я не буду актрисой. Я, зритель. Я ухожу. Я кивнул. И, чтобы немного разрядить, съязвил:

Ну что… вернуть ноутбук и костюм?

Она засмеялась:

Вот за это я тебя и уважаю. За ум. За то, как ты умеешь уколоть, не обидев. Мне будет трудно найти такого, как ты. Но я обещаю,  найду. Я лег на полку, положил руки за голову. Пусть будет так. Ложись, спи. Завтра Шымкент. Один из самых красивых городов Казахстана. Она погасила свет. И в этом купе осталась только тишина дороги и дыхание нового дня, который ещё не наступил. Я лежал, уставившись в потолок, и открыл приложение Теміржол. Нашёл фильм, начал смотреть, не столько ради сюжета, сколько чтобы не думать. Чувствовал, что Эленора не спит. Но мы оба молчали. Иногда тишина говорит больше, чем слова. И вот, под аккомпанемент стука колёс, я всё же уснул. Проснулся в Таразе. Спина ныливая, проклятье верхней полки. Решил выйти в тамбур проветриться. И там, под мягким светом утреннего юга, стояла она. В наушниках, облокотившись на окно, слушала Won't Get Fooled Again. Я не слышал музыку, но знал, это её. Её ритм, её бунт. Увидев меня, она сняла наушник и с улыбкой снова протянула руку:

Доброе утро, Шохан. Это уже начинало меня раздражать. Я сказал, сдержанно: У нас не принято, чтобы девушка постоянно подавала руку мужчине. Это… выглядит странно. О, простите, мистер традиция, хмыкнула она и… снова протянула руку. На этот раз я просто проигнорировал. В вагоне было жарко, и немного душно,  как и в мыслях. Через пару часов,  Шымкент. Мы вышли на платформу: она в платье, с тёмными очками, словно героиня британского фильма. Я в кедах и футболке с логотипом вуза. Люди смотрели: кто-то с интересом, кто-то с недоверием. Понтуется, наверняка думали. Но просто… не было другой одежды. Все вещи, спортивная экипировка, костюмы, остались то в Штатах, то в Ахмедабаде. А назад я вёз подарки, две сумки: родным, коллегам, детям из дома малютки, даже для бывших деловых партнёров.

Жена потом высказала всё по телефону:

Ты не поел нормально, не отдохнул, но вёз сумки, как Санта Клаус. У нас так принято, отвечал я. Казах не может приехать с пустыми руками. DoubleTree by Hilton Shymkent встретил нас прохладой, мягкой постелью и горячей водой. После душа MEGA, каток. Я давно не стоял на льду. Ноги сводило. Эленора смеялась:

И это ты из северной столицы? Позже, супермаркет, закупка еды, и дорога в пещеру Акмешіт. Там она пищала, как ребёнок. Снимала всё: потолок, скалы, даже муравья, ползущего по ноге. Смотрела, трогала, щупала. Пела This Is Who I Am на полную катушку. И в этот момент я понял: несмотря на расстояния, разницу культур и судьбы, она, живая. Настоящая. А я… я снова наблюдал. Со стороны. Спокойно. Внутри, буря. Но снаружи, штиль.