Последний аккорд в коридоре.

Вернувшись из библиотеки, я обнаружил, что на моём этаже суета: сосед из Бангладеша, гитарист, действительно уезжает. Он говорил об этом ещё с начала сентября, но я не верил, отшучивался, мол, мы скорее его первее уедем. Но сегодня он подошёл и тихо сказал: Шарк, я уезжаю. Я протянул ему руку и ответил: Пойдём, я тебя провожу. Внизу уже собрались все его друзья-земляки. Шутки, смех, привычные подколки. Многие подступали ко мне с улыбкой: Что случилось? Почему ты побил нашего старшего? Я лишь улыбался, отвечая: Это была ошибка, пришлось применить силу. Но в ответ слышал одно и то же: Нет, ты был прав. Мы рады, что ты это сделал. Он стал спокойней после того, как ты заехал ему по лицу. И тут все, как по команде, показали мизинец. Смех, подколки, дружеский шум. Те, кто читал мои прежние истории, сразу поняли намёк. Кто не понял вернитесь назад на пару постов, там и про драку, и про то, как девчата потом смеялись.

Я старался запечатлеть этот момент на камеру, не ради картинки, а ради памяти. Ведь прощания всегда хранят в себе что-то большее, чем кажется. Я ловил себя на мысли: как я прощался в Ливии? И помнил лишь, как Камара из Мали тогда подбежал ко мне, протянул джинсовку и сказал: Бери. Эту джинсовку я носил десять лет, и каждый раз, надевая её, будто снова ощущал прикосновение его руки, тепло его дружбы.

Сегодня история повторялась, только с другими лицами, другим акцентом и другой музыкой в душе. И в этой толпе, полной шуток и громкого смеха, я понял: чем больше мы уезжаем друг от друга, тем сильнее остаёмся вместе. Потому что настоящая дружба, это не стены, не города и не расстояния. Это маленькие мгновения, которые навсегда становятся твоей джинсовкой. Когда мы обнялись на прощание, он улыбнулся и провёл рукой по струнам своей гитары, последний аккорд на нашем этаже. Казалось, звук ещё долго витал в воздухе, оседал на стенах, в дверях, в наших сердцах. И я знал: даже если завтра этот коридор опустеет, гитара соседа всё равно будет звучать во мне, напоминая о том, что дружба уезжает лишь телом, но никогда, памятью.

Остров экспатов.

Сегодня исполнился ровно год, как я живу в этом древнем, но удивительно молодом в своей энергии городе. И, конечно, было бы грех не отметить дату встречей с девушками-экспатами. Это была лишь вторая наша встреча, но уже чувствовалось: круг становится ближе, лица теплее, истории глубже. Как всегда, первой пришла Касия с дочерью. По ней можно было сверять часы: её точность и спокойствие будто принадлежали другой эпохе. В её манере держаться всегда было что-то дипломатическое, и я почти верил, что она замужем за индийским послом. Следом появились Марина и Джигна, потом подошли Тирана и Тини, и, наконец, Кейт из Штатов, и загадочная Словакия с дочерью. Вновь начался ритуал представлений, будто мы заново вплетали свои нити в общий узор. Разговор с Тираной удивил меня: она знала Алматы, мой родной город, так живо, будто сама там когда-то жила. А Кейт вдруг вспомнила своё путешествие в Казахстан и, с улыбкой, упомянула о фильме Борат, который когда-то сделал моей стране странную рекламу. Туристы, по её словам, ехали проверить: Правда ли Казахстан такой? Я, как кочевник, только рассмеялся и пригласил всех посетить Алмату. В сердце же шевельнулась надежда: может, в тот миг и я окажусь там, чтобы провести их по улицам моего города, где горы касаются неба.

Когда принесли меню, выбор был у каждой свой. Те, кто давно замужем за индийцами, избегали индийских блюд, они уже стали для них частью повседневности. Я же, как гость на ярмарке вкусов, выбрал афганский чесночный кофта с чапати. Ароматы пряностей наполнили стол, и разговоры зазвучали теплее. После ланча пришёл черёд смеха. Тини рассказала о своих двух сыновьях: один обожает рыбу, а второй, глядя в тарелку, с детской серьёзностью спросил: Мама, это ты убила рыбу? Мы смеялись так, что стол наш превратился в маленький остров радости посреди шумного города. Марина внесла новое предложение: к декабрю собрать не только женщин, но и мужчин, чтобы каждый пришёл со своей парой. Я обрадовался этой мысли, ведь как бы привычно я ни чувствовал себя среди женщин, иногда хотелось, чтобы рядом оказался ещё кто-то из мужчин.

По заведённому порядку первой расплатилась Тини, попрощалась и, словно лёгкий ветер, растворилась в шуме улицы. Я тоже почувствовал: пора возвращаться в свою библиотеку, где книги хранят запах времени. Но прежде чем уйти, я достал из сумки два письма простые, написанные от руки, тем людям, к которым привык за этот месяц. В XXI веке, где всё мерцает экранами и мгновенными сообщениями, письма кажутся почти реликвией. Но мне хотелось подарить им дыхание XIX века, когда каждое слово было весомым, когда человек чувствовал теплоту бумаги и чернил, а не холод стекла. Я оставил их на столе, словно маленькие послания вечности. Уходя, я оглянулся: стол ещё хранил наш смех, истории, недосказанные фразы. И мне вдруг показалось, что эти письма станут тонкими нитями, связывающими прошлое с будущим. Возможно, в следующий раз наша встреча будет ещё более насыщенной: с новыми шутками, с другими признаниями и, может быть, с новым пониманием, что даже в век скорости мы всё ещё можем оставить друг другу следы души.

Иммунитет к спешке.

Я проснулся сегодня не от звона будильника, а от тихого света, пробивающегося сквозь занавеску. Первое движение, рука к телефону. Экран мигнул, и там, словно дежурная привычка, уже ждало сообщение: Мондафо. Как у тебя дела? коротко, без эмоций. Я посмотрел на эти слова и невольно усмехнулся. Раньше такие смс казались началом разговора, обещанием встречи, а теперь, простая дежурная вежливость. Иммунитет выработался: на привет и как дела уже не хочется отвечать. Он увидел, что я прочитал, и тут же написал снова: Где ты? Я лениво набрал: Только проснулся. Завтрак готовлю. Ты придёшь сегодня в библиотеку? Да, но ближе к двенадцати. Приходи пораньше, пожалуйста. Я откинулся на подушку. Раньше такие слова заставили бы меня вскочить, мчаться, искать приключения. Но после Америки, Малайзии, Сингапура, после вечной гонки я научился замедляться. Научился ценить утро и не спешить. Постараюсь, но не обещаю, написал я и отложил телефон. Завтрак вышел скромным: йогурт и сладкая папайя. Омлет делать не стал, сосед спал, а ночью у него была температура. Чай решил оставить на потом, вдруг загляну в кафешку.

Весть на крыльце

К библиотеке я подошёл неторопливо. Мондафо сидел на ступеньках, будто ждал именно меня. Улыбка у него была тёплая, почти праздничная. Поздравляю! сказал он, вставая. С чем? я прищурился. Ты получил награду из Малайзии. И премию. Я застыл. Ничего же не слышал! Он махнул рукой: Проверь приложение. Я открыл Карнеги. И там, чёрным по белому: дата 29 сентября, строчка За лучшую публикацию и сумма. Сердце приятно толкнулось. Совсем недавно нам писали: обновите медицинские страховки, иначе выплаты прервутся. Я сделал всё заранее, за десять дней, хотя спешить не было нужды. И вот, судьба словно подмигнула мне.

Разговор о переезде

Пойдём к декану, предложил Мондафо. Я хочу переехать в твою общагу. Я рассмеялся: Нет, братец, туда иди сам. Ну хотя бы составь компанию. Ты же называешь себя Премьером. Вот и покажи власть. Он улыбнулся, но тут же серьёзно сказал: А тебя тут уважают. К твоим словам прислушиваются. Я вздохнул. Год назад я ведь звал его в общагу. Но он выбрал город, выбрал девушку. Теперь, похоже, отношения устали, а дорога от квартиры до университета надоела. И вот он снова рядом, снова просит поддержки. Чтобы не обижать его, я согласился. Но в деканате нас ждал только аромат кофе, декана не было, а была лишь улыбчивая женщина за стойкой. Я сел пить чай, а Мондафо метался по коридорам, словно искал двери, ведущие в его новую жизнь.

Библиотека и кино

Вернувшись, я открыл ноутбук и включил фильм. Интернет здесь был быстрым, а вчера в комнате так и не смог досмотреть. Студенты останавливались, удивлялись: Шарк, ты кино смотришь? А не читаешь? Я смеялся: А я знаю, что мне нужно. Не зацикливаюсь только на публикациях. Живу здесь и сейчас. И это было правдой.

Слепой котёнок

За обедом к нам присоединились арабы. Они тоже спрашивали про комнаты в общаге. Я давал советы осторожно, ведь мне самому когда-то никто не помогал. И вдруг Ахмад из Эрбиля подошёл ко мне, посмотрел внимательно и сказал: Год назад ты был слепым котёнком. А теперь, акула. Все бегут к тебе. Я улыбнулся. Живи и принимай подарки каждый день,  ответил я.

На теннисном корте

Вечером я вышел на корт. Никого. Только тренер и я. Он подавал мячи, я отбивал. Лёгкость, чёткость ударов, словно всё стало на свои места. Вот теперь ты играешь как профессионал, сказал он. Видишь, что значит серьёзность? И в этот момент небеса распахнулись, пошёл дождь.

Итог дня

Я вернулся в комнату, искупался, впервые за долгое время побрился. На кухне приготовил ужин. И вдруг понял: именно так я отмечаю ровно год с того момента, как стал ресёрчером. Не шумно, не громко. Но с радостью, которая глубже любых праздников.

Пандемия 2020.

Сегодня мне прислали фотографию времён далёкой пандемии 2020 года. Я открыл её, и словно раскрыл старую шкатулку с памятью. В один миг ожили запахи, голоса, тревоги и радости тех дней. Тогда ушёл из жизни дорогой нам человек. Семья срочно вылетела в Алматы, и я тоже хотел вылететь, но руководство не отпустило. Но я должен быть там, сказал я. В ответ сыпались доводы: Вирус новый, мы ничего о нём не знаем. Кто будет переводить, кто будет помогать? Без тебя здесь никак. Я возражал: В штате не один я. Есть те, кто годами рвётся на моё место. Пусть попробуют. Но ответ был холодно-жёсткий: Нет, Шохан. Это не игрушки. Ты умеешь находить общий язык с людьми, а сейчас это бесценно. Ты остаёшься. Так я и остался в Астане. В моей квартире шёл ремонт, я переехал на время в аренду и сидел там днями один, слушая пустоту. Мой шеф тогда тоже жил один. Однажды он позвонил: Ты где? В Астане или в Алматы? В Астане. Тогда собирайся. Приезжай ко мне. Будем жить вместе, держаться, не свихнуться. Я приехал. Мы поужинали, и он предложил: Зови друзей. Вместе веселее. Будем готовить завтраки и ужины, играть в настольные игры, делать шашлыки во дворе, петь в караоке. Так к нам пришли Алина и Даныш. И жизнь вдруг заиграла красками. Каждое утро Алина будила нас: зарядка, пробежки, растяжка. Потом девчонки выходили во двор и готовили завтраки. Я до сих пор вижу эти картины: белая скатерть на садовом столе, корзина с фруктами, дымящийся чайник, омлеты, тосты, кофе. Над пустым городом тянулся запах свежезаваренного чая и поджаренного хлеба. Мы смеялись, фотографировали еду, как будто в ресторане, и каждый раз они украшали стол по-новому, то цветами, то свечами, то разноцветными салфетками. Вечером мы включали музыку, старые хиты, под которые все пели хором. Караоке затягивалось до поздней ночи. Потом долгие разговоры на кухне о будущем, о том, что будет с миром, с работой, с нами. Сидели, облокотившись на стол, и ловили себя на мысли, что живём как в другом измерении. Мы купили велосипеды и колесили по безлюдной Астане. Город был призраком: широкие проспекты пусты, витрины тёмные, редкие машины проезжают, и только эхо наших голосов в тишине. Было чувство, будто мы единственные живые люди на огромной территории. Однажды у меня опух зуб. Боль была невыносимая. Я взял машину шефа, поехал по мёртвому городу на его дипломатических номерах и с трудом нашёл стоматологический кабинет. Пять часов я сидел в кресле, пока врач мучила мой зуб. В итоге через пару лет я его всё равно потерял. Тогда я впервые по-настоящему понял, насколько мало в Астане хороших специалистов. Был и ещё один эпизод. Другой офис спихнул на нас парня из их команды, гражданина Индии. Без документов, без пояснений. Просто сказали: Разбирайтесь сами. Я сразу почувствовал, что это ловушка. В разгар пандемии, когда даже перемещаться было нельзя, мы должны были решать чужие проблемы. Но я взял это на себя. В итоге государство Индии прислало самолёт, и я вернул его домой. Коллегам из того офиса я написал: Мы обязательно отплатим вам такой же нотой. Они только посмеялись: Мы знали, что Шок справится. Но только я знаю, чего мне стоило это решение. И вот теперь, глядя на эту фотографию, я снова вижу тот наш этаж, где мы жили, словно в крепости. Я слышу смех Алины, как она командует: Подъём, тренировка! Вижу, как Даныш накрывает стол, аккуратно раскладывая фрукты, как будто это важнее любых совещаний. Слышу, как вечером гитара и караоке заглушают страх. Мы тогда просто старались не заболеть. Но смотря назад, понимаю, мы ещё и учились жить: ценить утро, дружбу, еду во дворе под тёплый свет, даже пустые улицы, которые принадлежали только нам.

Поворот судьбы: 28 сентября.

Сегодня утром я открыл свой американский WhatsApp, и словно время сделало круг. Передо мной всплыла фотография годичной давности: я покидаю Астану, 28 сентября 2024 года. Помню, какие это были минуты, волнение, тревога, страх перед неизвестным. Смотрю сейчас на то лицо, и вижу молодого человека, который ещё не знал, что впереди будет настоящая школа жизни. Может, кто-то скажет: Ну что такое год? Пустяки. Но нет, этот год оказался не просто страницей, а целой книгой. Да, я прошёл Африку и выдержал семь лет учёбы там, и казалось бы, что может быть сложнее? Но в Африке я был ещё юным, девственным в своём восприятии, не познавшим полноту наслаждений жизни. Тогда годы текли иначе. А здесь, уже испытав вкус страсти, свободы, побед и поражений, я понял: год, это настоящий вызов. Этот вызов проверял меня на прочность. Я болел, и именно тогда рядом оказался Шами, тот, кто с терпением массировал мне спину и ноги, помогал подняться, доводил до туалета, когда я даже ходить не мог. Смешно вспоминать, но тогда это было испытание на грани. Сколько раз внутри звучал голос: Брось всё, не продолжай, зачем тебе это? Но мой характер не позволял сдаться. Терпи, и точка. Были бессонные ночи, когда мы читали до рассвета и так хотелось есть, что желудок сводило. Но быть студентом, значит уметь терпеть и голод, и холод, и чай вместо ужина. Сегодня я благодарю Творца за этот подарок судьбы: короткий срок в календаре, но за него я увидел и пережил столько, сколько за долгие годы работы и представить не мог. За этот год я успел поссориться, и даже подраться, к своему стыду. Но именно в этих конфликтах рождалась моя стойкость. Я приехал сюда никем, и никто не знал моего имени. А сегодня я уже завоевал своё место под солнцем: на кафедре, среди профессоров, среди студентов. Со мной считаются, мои слова слушают. За этот год я не только научился формулировать свои мысли на английском, но и овладел бытовым хинди, теперь он звучит в моей речи легко и естественно. Я научился держать ракетку и уверенно двигаться по теннисному корту, сбросил вес, о котором мечтал ещё в Казахстане. Я научился готовить, так, что сам кайфую от своих блюд. И главное, я открыл блог. Сначала робко, неуверенно. Но сегодня там уже более 11 тысяч читателей. Цифра? Да. Но за ней, живые глаза, живые сердца, которые нашли во мне отклик. И теперь, когда я смотрю на фотографию годичной давности, я понимаю: тот испуганный парень сделал правильный шаг. Он рискнул, и выиграл.

Год в Индии: звонок от Мекки.

Сегодня зазвонил телефон, Мекки. Голос у него был бодрый, даже торжественный: Шохан, а ты знаешь, что 29 августа 2024 года Я с Шами и Эльданой впервые приехали в Индию? А 29 июля прилетел Мостафа. А ты, 29 сентября. Завтра ровно год, как ты физически здесь. Поздравляю с этим событием! Я рассмеялся. Вроде дата простая, но как красиво он её подал, словно годовщина маленькой, но важной вехи. Спросил, как у него дела. И тут понеслось: С тех пор, как ты покинул G9, мне неспокойно. Даже спать не могу. Почему? удивился я. У меня теперь новые соседи. Один протестант, другой католик. А я сам, ортодокс. Я представил эту картину и не выдержал: Да у вас же вся Библия в одной комнате собралась! Мы оба разразились смехом. Мекки тут же добавил: Сейчас вышлю тебе видео. Посмотри, как один из них молится. Видео оказалось мощным: руки вверх, музыка на полную громкость, прыжки, крики. Я смотрел и думал: Мир бесконечно удивителен. А потом сказал: Слушай, Мекки, это же прямо как сцена из Мадагаскара! И мы снова смеялись, как дети. В этот момент к нам в видеозвонок неожиданно подключился Шами. Разговор сразу наполнился шутками и подколами. Но потом Шами стал серьёзным: Шарк помоги оплатить медицинскую страховку. Из-за рубежа не получается у меня. Я уточнил: Но ведь для оплаты приходит смс с кодом. У тебя индийские сообщения доходят? Нет, вздохнул он. Тогда никак. Если старая страховка предлагает продлить, продли. Да, дорого, но стабильно. Не паникуй. В следующем году будешь умнее, сделаешь всё заранее. Шами кивнул. Не успели отложить эту тему, как появился Мостафа. Его просьба была ещё проще: Займи денег. Я отказал вежливо, но твёрдо. Мекки тут же подхватил: Шок, а тебе он тоже писал? Да, ответил я. Знаешь, я заметил: ты почти никому не одалживаешь. И сам тоже никогда не берёшь в долг. Я усмехнулся: У меня философия, может, ужасная, но ты прав. Я стараюсь не связываться с долгами, ни в одну, ни в другую сторону. И вот сидим мы, трое друзей в разных точках мира, смеёмся над Мадагаскаром, спорим о страховках и философии долгов, и я думаю: вот он, удивительный вкус жизни, в простых разговорах, где смешное и серьёзное переплетаются так же естественно, как вера и сомнение в одной комнате.

Золотая клетка.

Сегодняшний день начинался, как обычно: немного усталый теннис, где я, хоть и играл более-менее, но всё же чувствовал приятное освобождение от мыслей. И вдруг, звонок. На экране высветилось имя Дхавала. Он приехал в университет и встречался с нашим общим руководителем. Уже через несколько минут я увидел его у ворот. Дхавал, как всегда, в своей манере: спокойный, но с какой-то внутренней напряжённостью. Он забрал меня прямо с корта, хотя в общежитие войти ему не разрешили. Пока я спешно принимал душ, он терпеливо ждал снаружи, будто охранял дверь. Я наскоро высушил волосы и тело, оделся, и в этот момент вспомнил о его награде, сертификате за лучшую публикацию. Выхватил его с полки и протянул Дхавалу. Он лишь кивнул, но в глазах мелькнул огонь, словно этот лист бумаги был ключом к чему-то большему, чем просто признание. Потом мы пошли в наше привычное кафе. Маленькое, уютное, с привычным запахом пряного чая. Там у нас всегда оживают самые острые дебаты. Дхавал постился и ограничился лишь чашкой чая. Я же, не удержавшись, заказал булочку с маслом и масала-чай. И вот за столиком началось самое интересное. Китайцы, это одна раса,  начал Дхавал, задумчиво вертя чашку в руках. А мы, индийцы, разные. У нас более трёх тысяч официальных языков. Скажи, Шохан, ты бы согласился жить в золотой клетке, зная, что выйти из неё нельзя? Я усмехнулся. Это был тот самый вопрос, на который невозможно ответить сразу. Мы спорили о Китае и Индии, о силе и слабости систем, о свободе и единстве. Понимаешь, продолжил он, успех и счастье каждый понимает по-своему. Китайцы готовы отдать свободу ради дисциплины и силы. А у нас всё наоборот: мы, может, и медленнее, но идём своим путём. В этот момент у меня в памяти всплыл один важный факт. В Коране слово счастье упоминается всего лишь один раз, в суре Худ, где говорится: А те, которые будут счастливы, окажутся в Раю. И это всегда поражало меня: значит, в земной жизни счастье остаётся для нас неполным, ускользающим, словно обещание, которое мы до конца так и не можем постичь. Я поделился этой мыслью. Дхавал слушал внимательно, прищурив глаза, будто ловил в моих словах скрытый смысл. Он всегда был собеседником особым. Его доводы, железные, но не жёсткие; в них всегда оставалось место для размышлений. На прощание он сказал: Да, мы не первые. Может быть, даже позади. Но мы идём своим путём. Ты помнишь, Шохан, почему мы поклоняемся солнцу? Потому что энергия идёт от солнца. Я кивнул. Индуизм, это философия, сказал я. Дхавал улыбнулся, покачал головой: Да. Но всё же индуизм, это не только философия. Это путь. Путь, как жить. И мы стараемся жить. Его слова повисли в воздухе, как нечто большее, чем просто фраза. За ними скрывалось что-то глубже, будто он знал то, чего пока не знал я. И в тот вечер я вышел из кафе с ощущением, что где-то в этом споре мы прикоснулись к истине, но так и не успели её ухватить. На улице уже сгущались сумерки, и огни Ахмедабада зажигались один за другим. Люди спешили домой, улицы шумели, а я всё ещё чувствовал вкус масала-чая на языке и эхо слов Дхавала в голове. Его последняя фраза о пути не давала покоя. Я шёл и думал: в каждой нации, в каждом народе есть что-то особенное, своё понимание свободы, счастья и силы. Китайцы, дисциплина и порядок, индийцы, терпение и многообразие. А что же мы, тюрки? Мысли уносили меня далеко, в степи, где небо кажется бесконечным, и человек всегда чувствует дыхание свободы. Дхавал был прав: мы прикоснулись к истине, но не удержали её. Может быть, так всегда и бывает, истина лишь мелькает между словами, жестами, взглядами. Она не живёт в формулировках, она живёт в пути, в движении. Перед тем как свернуть к себе, я обернулся на ту улицу, где осталось кафе. Маленькое, с запахом специй и чая, оно будто растворилось в темноте, но в моей памяти оно горело светом. Там рождались споры, там оживала история, там мы искали ответы, которых, может, и не существует. И вдруг мне пришла мысль: может быть, именно в этих бесконечных поисках и есть настоящее счастье? Не в том, чтобы найти истину, а в том, чтобы идти к ней.

Чистота на камеру.

Ещё вчера ночью, когда город за окном утонул в тишине и только редкие огни напоминали о жизни, я открыл почту. Среди писем было одно, особенное: из департамента. В нём нас, иностранных студентов, вежливо, но настойчиво просили явиться утром на уборку университета. Причина звучала величественно, приезд министра. Нужно показать сплочённость, дружбу, сияющую витрину академической жизни. Я усмехнулся: министры не приезжают к 8:45. Это время для сонных студентов, но не для людей в чёрных костюмах и с речами, отточенными для камер. Утро встретило меня светом. Сосед уже проснулся, стрелки часов показывали ровно восемь. Я без спешки совершил утренние ритуалы, умывание, завтрак, короткое размышление о том, как всё это будет выглядеть. И отправился в университет. Возле башни с часами, где назначили сбор, толпились лишь местные студенты. Моих друзей не было видно. Я написал Тешемо, он выслал локацию, и, конечно же, оказалось, что они в соседнем здании. Я нашёл их. Харон, Тешемо, Аза, Жастин и ещё несколько ребят уже оживлённо переговаривались. Мы быстро превратили это утро в праздник: смеялись, шутили, фотографировались. Местные тянулись ко мне, говорили, что со мной всегда весело. Мне протянули несколько синих галстуков, и я, размахивая ими, предложил: А подарите их нам, иностранцам, как символ дружбы! Все расхохотались. Мы не спешили убираться. Я спрашивал снова и снова: Ну так когда начнём подметать? И всякий раз слышал ответ: Когда приедет министр. И я подумал: этот мир никогда не изменится, пока важнее видимость, чем действие. Разговор с Ридхи вернул меня в серьёзное русло. Я спросил о студенте из Монголии. Слух о том, что он бросил учёбу, оказался правдой. Мне стало неловко. Я вспомнил, как в первый раз не пустил его в комнату, не хотел третьего соседа. А теперь узнал, что он уехал, не выдержав: комары, еда, тоска по мясу. Тешемо тихо упрекнул меня: Он был один. И некому было подсказать, что всё это можно найти здесь. Я ответил твёрдо:  Но я тоже один. С самого начала. И всё ещё один. И ничего, живу. В этот момент подошла профессор Мехта. Её слова были как солнечный луч: Мы только что говорили о тебе, Шохан. Монгольский студент ушёл, а ты держишься. Видимо, твой бэкграунд сильный. Ты станешь хорошим политиком. Мы улыбнулись друг другу. И тут приехал министр. Всё превратилось в театр: речь о сплочённости, камеры, вспышки. А мы взяли метлы и стали имитировать уборку, лёгкие движения по уже чистому полу. Метлы были не инструментами, а реквизитом. Мы играли роли, а зрителями были объективы.

Фотографии, цветы, подарки, как всегда. Официальная часть завершилась. На обратном пути в департамент нас остановила учительница. Пригласила на чай. Мы с Ридхи и ребятами сидели кружком, смеялись над абсурдом происходящего и делились историями. И в этой смеси смеха, лёгкой грусти и горькой правды я вдруг понял: именно из таких утр нелепых, трогательных и полных иронии, и складывается настоящая жизнь.

Чашка сухого молока.

Сегодня я пожарил картошку. Казалось бы, дело простое, но вечно у меня выходит как-то по-особенному: верх золотистый, а низ, с характерным запахом подгоревшей корочки. И всё же, сидя за столом и перекусывая, я ловил себя на мысли, что в этом есть своя домашняя прелесть, еда, приготовленная собственными руками, даже с огрехами, всё равно дарит особое тепло. После ужина я перемыл всю посуду и, выйдя в коридор, вдруг решил заглянуть к Зонтику. С утра он попал в нелепую ситуацию: вышел за водой, дверь захлопнулась, и до самого вечера, до шести часов, он торчал в коридоре, как пленник собственного общежития. Я уже писал об этом раньше, но сегодня захотелось самому поддержать его разговором. Он встретил меня неожиданно радушно: сразу поставил на плитку сухое молоко и принялся на скорую руку готовить макароны с яйцами. Я вовсе не был голоден, но жест оказался трогательным, как будто простая забота вдруг вернула что-то давно забытое. Я показал ему свой блог. Он пробежался глазами по строкам и засмеялся: Ты так открыто и честно пишешь… Если бы я позволил себе то же самое, моя жена меня точно бы убила. Я улыбнулся. В словах его чувствовалась лёгкая зависть, но без злобы, скорее признание в том, что искренность требует смелости. Разговор незаметно перетёк в Эфиопию. Зонтик заговорил с увлечением: Там хорошо живётся лишь четырём категориям людей. Первые те, кто работает в Ethiopian Airlines. Вторые дипломаты. Третьи банкиры. А четвёртые сотрудники неправительственных организаций. Остальные живут куда сложнее. В этот момент его сосед, до этого молча лежавший на кровати, поднял голову и вставил с ленивой улыбкой: А я вот собираюсь поехать в Мумбай на Дивали. Представляешь, море огней, толпы людей, фейерверки… Всё сияет, будто сам город дышит праздником. Мы переглянулись, и в комнате словно стало светлее от его слов. Мы ещё долго болтали о странах, о праздниках, о жизни. И я поймал себя на ощущении: наконец-то рядом появился человек, с которым хочется проводить время. Почти так же, как когда-то я проводил его с Шами.

Шпион или монах.

После тенниса я ворвался в комнату почти бегом. Хотелось только одного, душа. Тело горело, в голове звенела усталость, и я уже представлял, как ледяная вода смоет напряжение игры. Но, как назло, напор опять упал. Струйка, тонкая и капризная, лениво стекала из душа. Я злился, но всё равно пытался умыться этой скудной водой, словно ждал от неё чуда. В итоге искупался кое-как, выдохнул и пошёл к Меки. С ним всё проще, рядом с ним легко, без лишних слов. По пути мы наткнулись на ребят из Бангладеш. Улыбчивые, оживлённые, они готовились к празднику Натрави. Пригласили и нас и сказали что ICCR предупреждало без опозданий и через 7 вход: Приходите в 6:45. Конечно, мы с Меки пришли позже, к семи с небольшим. Я был голодный и усталый, и, хотя праздник обещал быть интересным, живот напоминал о себе громким урчанием. Слушай, пошли в фуд-корт, сказал я другу. Я угощаю. Мы сели в простом уголке, я купил картошку и мороженое. Мы ели, болтали, и Меки, прищурившись, сказал с улыбкой: Что-то ты сегодня расщедрился. Я ответил спокойно, почти буднично: У меня перед тобой должок. Вот хоть так рассчитаюсь. Вернувшись обратно, я разговорился со студентом из Ирана, точнее, из Курдистана. Я, помня географию, сразу сказал: Эрбиль! Я знаю это место. Он поправил: Эрбиль, это со стороны Ирака, а я из иранской части. Мы посмеялись, он пригласил меня к себе в гости, а я в ответ пошутил: Ну уж нет, сейчас у вас там неспокойно, лучше как-нибудь потом. Чуть позже мы сидели в компании Зонтика и его земляка. Они флиртовали с девушками, а я не удержался и сказал девчонкам: Осторожнее, все они женатые. Хамис сразу насупился: Ты нам всю малину портишь! А я смеялся: Потом спасибо скажете, что уберёг от греха.

Время тянулось вязко. Праздник всё откладывался, а мы сидели, ждали, зевали. К десяти вечера глаза уже закрывались сами. Я наклонился к Меки:

Может, уйдём? Он кивнул, но мы всё равно просидели ещё почти три часа. Лишь ближе к одиннадцати праздник наконец-то начался, но я к тому времени был настолько голоден и уставшим, что махнул рукой и ушёл. Поел фиников, запил чаем и уснул, как будто и не было всего этого вечера. А утром меня ждала та же история: воды снова не было. Пришлось идти в гест-хаус, и помыться, и всё остальное. После утренних процедур я решил прогуляться пешком до Tata Enterprise Smart Bazar. Шёл и вспоминал Даниела. Когда-то мы вдвоём весело шли до магазина, но назад, с тяжёлыми сумками, он уговаривал: Давай возьмём такси, пожалуйста! Я же привык ходить пешком. И туда, и обратно. Наверное, от отца это у меня: он до сих пор всё делает в движении, шагает, не жалуется. И я знаю, в движении действительно есть сила. Вернувшись с покупками, я снова обнаружил сухие краны. К чёрту, подумал я. Пойду хотя бы в PhD facilitation, поработаю. Когда выходил из общежития, увидел, как Зонтик по привычке хлопнул дверью, оставив ключи внутри. Стоял, растерянно хлопая глазами, словно мальчишка, а я только улыбнулся: вот он, наш общежитский театр, со своими маленькими комедиями и нелепостями. И весь этот день, казалось бы, состоял из мелочей. Душ без воды, голод, шутки, смех, пустое ожидание. Но именно из этих мелких деталей и складывается жизнь. Они остаются в памяти куда дольше, чем сами праздники.

P.S 

Уже уходя из общежития, я услышал за спиной голос Зонтика: Эй, Шохан, подожди. Есть история про тебя. Я остановился. Он подошёл ближе и, будто собирался раскрыть тайну, понизил голос: Помнишь, ты приходил к нам в комнату? Так вот, я потом соседу рассказал про тебя. А он говорит: Шохан, не просто студент. В нём что-то есть. Может, он приехал сюда ради бизнеса… а может, он шпион. Я прищурился, сдерживая улыбку. Ну надо же, жить своей обычной жизнью, а кто-то уже успел написать для тебя целый сценарий. Но Зонтик не остановился: А другой сосед добавил: Какой шпион? Он живёт как монах. Вот тут я не выдержал и засмеялся. Смотрю на них и отвечаю: Удивительно… Вы так молоды, у вас ещё нет большого опыта, а вы так легко определяете, кто есть кто. Это ведь редкий дар. Но, знаете, мне кажется, внимательней надо быть именно с вами. Возможно, передо мной сидят вовсе не простые студенты, а представители эфиопских или суданских элитных сил. Они расхохотались в голос, от души, словно я только что снял с них напряжение экзамена. Смех был искренний, заразительный, и в нём исчезла вся серьёзность их слов. И я подумал: люди всегда будут придумывать истории друг о друге. В каждом из нас сидит маленький писатель или режиссёр. Для одних я студент, для других, шпион, а для кого-то, монах. Но правда, как всегда, лежит где-то между, и её никто до конца не знает.

География души.

Этот пост я посвящаю вам, мои дорогие читатели. Сегодня я заглянул в аналитику блога и словно раскрыл атлас Вселенной. Карта вспыхнула огнями, и каждый светлый оттенок был дыханием, смехом, вниманием тех, кто читает мои строки. Казахстан загорелся степным пламенем. Там, среди бескрайних просторов и ветров, звучит мой голос, и его подхватывает семитысячная армия преданных сердец. Индия же расцвела пёстрым садом: словно миллионы лепестков жасмина и лотоса, вы обрамляете мои слова в орнамент восточной красоты. Через океан откликнулись США и Канада. Они словно два могучих океана, что отражают свет звёзд, и там не меньше пятисот глаз, читающих и чувствующих. Россия же, это тихая река, которая течёт неторопливо, но верно, и в её русле отражаются сорок три души. Европа улыбнулась, как старый друг. Мне кажется, именно там сидят мои товарищи, смеются над строками, возможно, благодаря Семёну и моему племяннику. Африка вспыхнула кусочком солнечной земли: пусть не вся горит зелёным цветом, но её частичка греет так же ярко, как её небеса. И, наконец, Австралия. Далёкая, загадочная, будто остров звёзд посреди Тихого океана. Кто вы, люди, что читаете меня там? Я не знаю ваших лиц, не слышу ваших голосов, но чувствую вашу тёплую тень за горизонтом. Спасибо всем вам. Вы, карта моего вдохновения. Каждый континент, каждая страна, каждая душа, это доказательство того, что слово летит дальше границ и океанов. Я пишу, а вы, слышите. И от этого моя Вселенная становится светлее. И, наверное, самое удивительное во всём этом, то, что мы никогда не виделись, многие из вас живут за тысячи километров, а всё же между нами есть невидимая нить. Она прочнее границ, выше океанов и теплее любого огня. Я пишу, и где-то в мире мои слова находят отклик. Вы читаете, и я чувствую, что не один. Это и есть настоящее чудо. Спасибо вам, мои читатели. Пусть карта блога продолжает светиться новыми огнями, а наши сердца, встречаться в этих строках снова и снова.

В поисках Индии.

Сегодня вечером меня забрал Дхавал, мы отправились к нему домой на ужин. В его доме царила та особая оживлённость, которая бывает только в предвкушении трапезы: на кухне шуршали кастрюли, ложки и тонкие женские голоса. Его супруга и жена брата, словно дирижёры ароматов и звуков, наполняли пространство уютом и теплом. По дороге Дхавал предупредил меня: они веганы. Если я захочу чего-то другого, можно заехать в отель. Но мне показалось это лишним. Я сказал, что нет ничего дороже домашней еды, в которой чувствуется не только вкус, но и душа. Стоило мне войти, как в руки вложили большую кружку масала-чая. Это было исключение: обычно подают в маленьких чашках, но для меня сделали особый жест гостеприимства. Пряный аромат кардамона и корицы, горячий пар, и я понял, что нахожусь в пространстве, где человек становится ближе к самому себе. Наш разговор снова увёл нас в философию и экономику. Дхавал говорил, что именно сейчас наступает золотое время для инвестиций в Индию, и ближайшие пять лет будут решающими. Потом мы вместе открыли YouTube, выбирая, какие места стоит увидеть. На экране появился храм — его очертания напоминали мне древние строения майя. И я спросил себя: почему такие сооружения рождались именно в Индии? Ни в Центральной Азии, ни в Европе, ни даже в Китае нет подобного. С Дхавалом я всегда словно становлюсь другим человеком, внимательнее, глубже. Он рассказывал, почему индийцы молятся стихиям природы, почему большинство их божеств, женского рода. Рождение дочери, говорил он, меняет саму судьбу семьи, открывает иной поток благословений. Мы обсуждали деньги и их влияние на человека, но мне особенно запомнились его слова о том, что в Индии успех измеряется не личной выгодой, а тем, какую пользу ты приносишь обществу. Да, признался он, Индия беднее Запада в материальном смысле. Но богатство её культуры и ценностей, неисчерпаемо. Именно поэтому сюда возвращаются даже те, кто однажды покинул её: британцы, португальцы, люди из самых разных уголков мира. Я слушал его и вспоминал лица тех, кто тоже искал в Индии ответы. Стива Джобса, приезжавшего сюда в поисках прозрения. Его супругу. Леди Гагу, которая вдохновляется индийской кухней. Билла Гейтса, Тома Круза, Ким Кардашьян, Джулию Робертс… Все они приезжали не как туристы, а словно паломники, чтобы заглянуть внутрь себя. И в тот вечер, сидя с Дхавалом и держа в руках кружку горячего чая, я понял: Индия раскрывается не в книгах и путеводителях. Она открывается в разговоре, в жесте, в чашке чая, в том, как люди умеют делиться теплом — и превращать обычный ужин в путешествие к истокам.

Ravivari Bazaar.

Где бы я ни жил, будь то холодные кварталы США или пыльные улочки Индии, я всегда ищу базар. Для меня это не просто место покупок, это дыхание города, его сердце и душа. В Штатах я находил такие рынки на окраинах, среди старых книжных развалов и ларьков с кофе, а в Ахмедабаде, словно по зову судьбы, я открыл для себя Ravivari Bazaar. Каждое воскресенье, когда первые лучи солнца ложатся на воды Сабармати, здесь оживает целый мир. Шумный, пёстрый, хаотичный, но такой настоящий. Люди сходятся со всех концов города, кто за утварью, кто за редкими книгами, кто просто за атмосферой. Я шагал по рядам и не верил глазам: старинные граммофоны, будто ещё помнят голоса былых эпох; пишущие машинки, покрытые пылью, но всё ещё готовые оживить страницы; витиеватые замки и ключи, пахнущие железом и временем. Рядом, словно в другом измерении, продавались клетки с птицами, травы и настойки от всех бед, а в стороне кто-то оживлённо спорил о цене на дверные ручки из прошлого века. В этих узких проходах чувствовалась история. Шестьсот лет назад султан Ахмед Шах сам приходил сюда, на рынок, и теперь я, обычный странник, иду по тем же следам. Люди меняются, дома рушатся и строятся заново, а рынок живёт, будто бессмертный. Но главное, это не вещи. Главное, люди. Я видел женщин, которые уверенно торговали наравне с мужчинами, и мальчишек, помогавших отцам переносить тяжёлые коробки. Я видел покупателей, торгующихся с азартом, и тех, кто молча держал в руках давно потерянную книгу, будто нашёл часть своей души. И я понял: именно поэтому я ищу такие базары везде. Это места, где жизнь не прикрыта глянцем и витринами, где прошлое и настоящее сходятся в одной точке, где каждый предмет несёт чужую историю, но готов стать частью твоей. Я шёл по Ravivari Bazaar с чувством, что прикоснулся к самому сердцу Ахмедабада. И где бы я ни оказался завтра, я всё равно буду искать этот пульс города, этот хаос и порядок одновременно, этот вечный базар.

https://map.sahapedia.org/article/Ravivari-Bazaar/1424

Наш маленький городок.

Иногда думаю: как быстро летит время… Уже полгода мы с Шами живём отдельно. Да, я по-прежнему иногда прилетаю в Ахмедабад, но теперь и он уехал, и всё наше братство живёт в ватсапе, в коротких голосовых, случайных фото, редких звонках. Но это совсем не то. Порой, будто сама память включает старую песню Анжелики Варум - Городок, и я словно снова там, среди наших маленьких историй, простых и настоящих. Ахмедабад сразу встаёт перед глазами: шумные улицы, где запах специй смешивается с дымком жареного чая; яркие витрины магазинов, освещающие тёплый вечер. И мы вдвоём, спорим о чём-то ерундовом, а потом смеёмся так, что прохожие оборачиваются. Мне даже этих ссор не хватает, твоих первых шагов навстречу после них, твоего упрямства, которое вдруг превращалось в добрую улыбку. Я помню, как мы шли по узким улочкам и оказывались в той самой кафешке, где всегда было шумно и тесно. Столы, скрипящие стулья, запах свежих лепёшек и острого карри, всё это вплеталось в наш смех. Мы заказывали слишком много еды, жадно ели, будто боялись, что завтра этого момента не будет. Набивали животы, переглядывались и снова смеялись, до слёз, до боли в животе. И это было счастье. Банальное, простое, но настоящее. Шами, братишка… тебе всего 29, и в тебе столько силы и свежести, что рядом с тобой я чувствовал себя исследователем, открывающим новые горизонты. Я жадно впитывал твои мысли, твою энергию. Мне тебя порой очень не хватает, твоих слов, твоих шуток, твоей лёгкости. Пусть удача будет с тобой везде, куда бы ни занесла судьба. И знай: я рад, что она свела нас вместе. Рад, что у меня есть друг и брат, пусть пока только по ватсапу, но от этого не менее настоящий.

Не религия, а жизнь.

Шохан сидел в PhD facilitation, окружённый коллегами-студентами. В воздухе витали запахи кофе и свежих страниц методологических пособий. Но его мысли уходили далеко за пределы академической работы: смысл, карма, жизнь, путь всё это смешалось в голове в один непрерывный поток. Телефон завибрировал. WhatsApp. Дхавал.

Дхавал:

Шохан, привет! Слушай, ты всё ещё думаешь, что индуизм это религия?

Шохан улыбнулся про себя и набрал ответ:

Да вроде как… но что-то мне подсказывает, что это больше. Как путь, образ жизни.

Дхавал:

Точно! Религия, это про правила, догмы, догматичность. А индуизм, про жизнь. Про то, как быть, как чувствовать, как действовать.

Шохан откинулся на спинку стула и задумался. Его окружали коллеги, кто-то печатал заметки, кто-то тихо шептался, а он погрузился в разговор, который шёл только на экране телефона, но словно резонировал со всем его внутренним миром.

Шохан:

Но Дхавал, мы же современные люди. Работа, университет, дедлайны, соцсети… Где здесь духовность?

Дхавал:

В этом вся магия индуизма. Не уходить от жизни, а жить в ней осознанно. Йога, не только позы, а управление умом. Медитация, не уход от мира, а встреча с самим собой.

Шохан улыбнулся:

То есть мне не надо быть святым или отшельником?

Дхавал:

Совсем нет. Жизнь сама по себе, практика. Каждый поступок, шанс быть внимательным, честным, сострадательным. Готовка завтрака, переписка с коллегами, прогулка по улице, всё это практика.

Шохан:

И правда меняет что-то?

Дхавал:

Меняет. Карма, это зеркало твоей энергии. Действуешь с любовью и осознанностью и мир откликается тем же.

Шохан:

А страдание? Как индуизм объясняет боль?

Дхавал:

Страдание, учитель. Оно приходит, чтобы показать, где ты потерял связь с собой и другими. Не убегать от боли, а понимать её, принимать. Тогда она становится частью пути.

Шохан:

То есть, если я буду жить с любовью, вниманием и честностью, я уже на пути индуизма?

Дхавал:

Именно. Ты не следуешь религии, ты живёшь философией. Практикуешь искусство жизни.

Шохан глубоко вдохнул. Он почувствовал, что путь индуизма, это не догма, не храм и не ритуалы. Это то, как он встречает утро, как взаимодействует с людьми, как принимает себя и мир. Телефон снова завибрировал.

Дхавал:

Путь никогда не заканчивается. Жизнь, бесконечный урок. Чем осознаннее живёшь, тем глубже понимание.

Шохан улыбнулся. В этой простой переписке, посреди PhD facilitation, он почувствовал: осознанность, это не теория, это жизнь сама по себе.

Шарк и фантомные акулы Каспия.

Вчера я быстро сгонял на рынок… ну, точнее, к овощному ларьку. В комнате кроме риса почти ничего не осталось. Честно сказать, я не люблю туда ездить: дорога с переездом без светофора, и каждый раз приходится резко проскальзывать, будто на спор с судьбой. Но выбора не было. Купил овощи, взял молоко и вернулся в комнату. Сразу вспомнил рецепт Азамата: залил молоко в миксер, налил мёда, кинул три банана. Я ещё добавил ломтик свежей мяты. Получился отличный коктейль, налил себе и Азе. Выпили. И он вдруг говорит: Сегодня кушал с пацанами, все тобой восхищены, что ты поставил того бангладешского старшака на место. А ещё, говорят, у него такой маленький член, что и разглядеть невозможно. Я только улыбнулся: Мне, Аза, уже сорок четыре. Не солидно мне в таком возрасте в драки лезть. Азамат пожал плечами: Но ведь я сам видел, как ты трижды его предупреждал. Сейчас он сюда и носа не суёт. На этой ноте я улёгся читать и сам не заметил, как уснул. А утром, по пути в библиотеку, в лифте встретил девчонок со второго этажа. Они собирались на учёбу. Одна протянула мне бутылку фанты. Я отказался. Она засмеялась: Да ладно, Шарк, бери! Все уже знают, что позавчера в общаге была драка. И если бы не Азамат, кто его знает, чем бы она закончилась. И громко рассмеялась. Я показал на мизинец. Девчонки тут же заржали ещё сильнее, поняли намёк. Они сели на свои мотоциклы, я на велосипед. На прощание крикнули: Удачи тебе, доктор Шарк! У ворот охранник остановил меня: Слушай, а чего тебя все Шарк называют? Я посмотрел на него и ответил: Когда я родился в Азербайджане, в Каспийском море вдруг всплыла акула. Такая сильная была, что люди всем селом помогали её обратно загнать в море. Охранник удивился: Но в Каспии же нет акул? Я рассмеялся:  Конечно нет. Тогда зачем ты мне это рассказываешь? Так… для солнечного дня. Чтобы у тебя была пища для размышлений. Я улыбнулся и поехал дальше, в свой PhD Facilitation.

Холод, голод и движение.

Я пришёл в PhD facilitation с тяжёлым сердцем. День был прожит, но будто не прожит, внутри клубился туман, и я хотел только одного: найти хоть какую-то точку опоры среди строчек статей, абзацев, аккуратно отмеченных параграфов. Я открыл ноутбук, заставил себя читать. Слова уплывали, но я держал их, цеплялся за них, словно за камни в реке, которая стремилась унести меня вниз. Наконец я дочитал статью и отметил для себя самое важное. В этот момент, когда всё вокруг, казалось, начало обретать форму, к столу подошёл Муфасса. Мы не виделись вечность. Его появление было неожиданным, как луч света, пробившийся сквозь тучи. Чай? предложил я почти автоматически. Он улыбнулся и сказал с мягкой иронией: Брат, я ведь из Африки. Мне нужен кофе. Эти слова прозвучали так естественно, что я рассмеялся. Заказал ему кофе, себе чай. Мы сели рядом, и между нами сразу возникла та нить, которая не рвётся даже после долгих пауз. С ним было легко делиться мыслями. Муфасса говорил и каждое его слово будто ударяло прямо в сердце. Политика и женщины, сказал он, делая глоток, это одно и то же. Можно получить всё. А можно остаться голым. Без ничего. Мы засмеялись, но в этом смехе было что-то колкое. Как будто каждый из нас на мгновение увидел собственную уязвимость. Я почувствовал, как внутри меня поднялась волна не смеха, а признания. Да, он прав. И это больно. Муфасса посмотрел на меня теплее, чем кто-либо за последнее время: Всегда рад тебя видеть, мой любимый брат Шарк. Видя твою улыбку, я вспоминаю Даниела. И то, что ты с нами. Его слова задели глубоко. Я улыбнулся, но внутри всё сжалось. Даниел… Сколько воспоминаний, сколько теней. Я подумал: Эх, знал бы ты, что твой брат был совсем не тем, кем ты его помнишь… Но я промолчал. Муфасса вдруг сказал: Ты неплохо выглядишь. Видимо, держишь форму. И это прозвучало так просто, но во мне поднялся протест. Я не мог принять комплимент, не мог позволить себе расслабиться. Поэтому ответ вышел резким, почти как вызов: Чтобы быть здоровым, нужны холод, голод и движение. А вся цивилизация стремится к теплу, сытости и покою. Люди делают всё для того, чтобы умереть. Я услышал собственные слова и удивился их силе. Будто это говорил не я, а кто-то глубже. Муфасса замолчал. Его глаза потемнели, но не от осуждения от понимания. Он кивнул, медленно, словно соглашался не только со мной, но и с самим собой. В этот миг мне стало тревожно и легко одновременно. Тревожно, потому что истина обнажает, а легко, потому что её уже не нужно прятать. Мы молчали, и в этом молчании было больше смысла, чем в словах. Кофе и чай остывали. За окнами город жил своей привычной суетой, но я ощущал, как внутри меня происходит сражение: желание спрятаться в уют и желание идти вперёд, двигаться, даже если это больно. Когда мы вышли на улицу, вечер был свежим. Воздух ударил в лицо, словно напоминая: ты живой. Муфасса обнял меня крепко, по-братски. Его объятие было как щит, как обещание, что я не утону в собственной тишине. Не теряй движение, сказал он. И эти слова впились в меня. Я знал: это не совет, это приговор. Либо я буду идти, либо остановлюсь и умру ещё при жизни. Позже, в кафе, я открыл ноутбук. Пальцы набирали, но слова сами хлынули на экран. Я писал про параграфы, про кофе и чай, про политику и женщин, про холод, голод и движение. Писал так, будто каждая строчка вырывала из меня кусок и тут же зашивала его заново. В конце текста я остановился и вывел одну строку: Люди всё делают для того, чтобы умереть. Но можно иначе. Можно выбирать движение. Я перечитал её и почувствовал, что это не просто слова. Это, мой путь. 

Маски и сущность.

Я вернулся в общагу вечером с города. В коридоре стоял запах пыли и старых стен, но за дверью нашей комнаты меня встретило совсем другое густой, тёплый аромат курицы в подливе и свежего тандырнана. На столе, простая миска, но пар над ней поднимался так, будто кто-то распахнул окно в дом детства. Азамат сидел возле компа, улыбаясь своей тихой улыбкой, и будто между прочим сказал: Не успел ты приехать, а у тебя уже столько знакомых, все тебя зовут. Я рассмеялся. В его словах была ирония, но и правда, куда бы я ни пришёл, тянулся к новым лицам, к историям, к знанию. За мной был багаж книг, разговоров, наблюдений, и я сам, словно охотник, всё время искал новое слово, новый опыт, новый вкус. Мы поели, и еда наполнила комнату уютом: хруст хлеба, густая подлива, лёгкий смех Азамата. Потом я сел за компьютер, включил музыку негромко, так, чтобы ноты плавали в воздухе, и на миг всё стало спокойно. Но мир всегда знает, как нарушить равновесие. В коридоре, прямо возле нашей двери, снова стоял сосед из Бангладеша. В полутьме коридорного света его лицо казалось вырезанным из тени, а в пальцах тлела сигарета. Дым клубился лениво, растекался по щелям, как наглый гость. Я уже дважды, трижды просил его не курить здесь. Сначала мягко, потом строже, но каждый раз он возвращался, будто проверяя мои границы. Вчера мы с Азаматом спорили о казахах. Он говорил: В девяностые из Мангистау часто приезжали на свадьбы в Ашхабад, и всегда дрались. Вы, казахи, боевые. Я улыбался: Не все. В основном младший жуз воинственнее. А в целом мы сдержаны, терпеливы. Он только кивал, глядя на меня, вечно весёлого, словно у меня нет тени. Но вчера тень вышла вперёд. Я подошёл к соседу, снова попросил: Не кури здесь. Я не люблю запах сигарет. Он говорил по телефону. И, чтобы не показаться слабым в чьих-то ушах по ту сторону провода, бросил мне через плечо: А что ты мне сделаешь? Мир будто взорвался внутри. Я сам не ожидал, как быстро сорвалось терпение. В груди ударил огонь, руки двинулись сами. Я схватил его за горло, посмотрел прямо в глаза и сказал низким голосом: Не дерзи мне. Он дернулся, замахнулся рукой и я, словно по старой программе, без раздумий, дважды ударил его в челюсть. Звук костяшек по лицу был глухим, как щелчок двери в темноту. В коридоре всё ожило. Азамат бросился ко мне, двери распахнулись, студенты выбегали, шумели. Изар соседа соскользнул на пол, и он остался голым, оголённый, уязвимый. В глазах, ярость и унижение. Он размахивал сотовым телефоном, кричал что-то на своём языке, слова летели остро, будто ножи. Звони куда хочешь, сказал я холодно. Но знай: если будут последствия для меня, тогда я действительно… Я не договорил. Развернулся и ушёл в комнату. Дверь закрылась, и за ней остался коридор, полный чужих глаз. Внутри меня бушевал шторм. Сердце колотилось, мысли летали: что дальше? Отчисление? Скандал? Может, всё сойдёт с рук? Я заварил чай, хотя руки подергивались. Горячий пар обжигал лицо, но не гасил внутренний огонь. Азамат посмотрел на меня и снова улыбнулся уже мягко, почти по-братски: Я же говорил, Шохан, вы народ боевой. Но лучше тут не дерись. Потом головная боль будет. Они ещё дети. Его спокойствие было как холодная вода на раскалённый металл. Я отхлебнул чай, слушал музыку, теперь уже глухо, будто издалека. И в голове всплывали мои старые записи: Я осознал свои минусы. Я работаю над ними. Но вчерашний вечер показал мне правду: я умею притворяться сдержанным, умею улыбаться и играть роль спокойного, но сущность остаётся прежней. Я не изменился ни до пандемии, ни после. Я лишь научился маскировать внутреннюю сталь. В кружке чай остывал, а в душе оставался привкус горечи. Я подошёл к зеркалу, в отражении был тот же Шохан: глаза, усталые и упрямые, и улыбка, за которой прятались удары и вспышка гнева. И я понял: я могу подстраиваться под обстоятельства, но пока не научусь менять то, что внутри, буду повторять одно и то же. А может, именно это и есть моя суть. Вчера до меня дошло простое и страшное: я не изменюсь радикально, не в корне и не мгновенно. Я могу надевать разные маски улыбку, спокойствие, вежливость и они долго будут убеждать других, что я другой. Но стоит появиться триггеру, маленькой искре, касанию старой боли или острой несправедливости и маска соскользнёт, обнажив меня таким, каким я был всегда. Это открытие не принесло облегчения. Скорее, ясность: я не герой метаморфозы, я актёр, у которого много гримов. И если я хочу стать лучше, не хватит просто смены масок, придётся работать с тем, что под ними: с реакциями, со старыми рефлексами, с теми самыми вспышками, что вырываются наружу. Признать это, значит перестать врать себе о коренных изменениях и начать жить честно: носить маски осознанно, а не ждать момента, когда они рухнут. Возможно, это горький урок: я остаюсь собой, но теперь знаю цену этой правды. И потому единственное, что мне доступно по-настоящему не попытка отменить себя, а ежедневный труд, чтобы, когда триггер придёт, я хотя бы не действовал как в старой программе.

Два года как у тебя, Шохан.

День начался с простого уведомления на телефоне: Давал прислал мне видео строительства храма Umiya. Я открыл ссылку, мельком глянул кадры, массивные колонны, ровные линии будущего свода, сотни рабочих, словно муравьи, двигающихся в чётком ритме. Проект был колоссальный, настолько масштабный, что я невольно почувствовал себя крошечным наблюдателем чего-то грандиозного. Но я закрыл видео почти сразу, не хотелось слишком углубляться в экран. Вечером, около шести, Давал написал: Что ты делаешь? Думаю, ты заканчиваешь теннис. Я усмехнулся: раньше бы он точно угадал. Но сейчас всё изменилось. Я ответил: Теннис теперь три раза в неделю, а не шесть. Колени начали болеть, когда играл без отдыха. Сейчас полегче. Через пару минут он прислал коротко и твёрдо: Не планируй ничего. Я буду у тебя ровно в 6:15. К этому времени я уже стоял у ворот хостела. Воздух был густой, тёплый, вечерний. Вдалеке тянулись к небу силуэты пальм, а по дороге шумели рикши. Давал подъехал, и мы сразу сорвались в движение. Мы мчались через город будущего. Дороги здесь были новые, ровные, словно только что разрезанные асфальтовым ножом. Стеклянные башни небоскрёбов отражали закатное солнце, и небо вокруг окрашивалось в розово-золотой цвет. Мне нравилось наблюдать за тем, как гордится Давал, каждый раз, указывая рукой в сторону стройки, он говорил о своём городе так, будто это его собственное творение. Я ловил себя на том, что завидую его искреннему патриотизму. Возьми у меня мотоцикл, сказал он, когда мы набрали скорость. Сам будешь ездить, открывать город. Ветер бил в лицо, волосы выбивались из-под шлема, и я ответил, чуть повысив голос, чтобы перекричать рев двигателя: Я спортивным байком не умею водить. Тогда мопед, как у всех, усмехнулся Давал. Лёгкий в управлении. Моё эго не позволило согласиться. Нет, Давал. Я запишусь в школу, научусь как положено, а потом вместе выберем байк. Он засмеялся так, что смех растворился в звуках дороги: У нас школ для мотоциклов нет. Я тебе сам за один день всё покажу. Этого достаточно. И снова газ, и город побежал навстречу. Дорога вывела нас на широкую магистраль, где шум от машин смешивался с ароматом специй из уличных лавок. Где-то пахло жареными самосами, где-то тянуло дымком от свежего чая. Давал продолжал говорить: о Китае, об Индии, о двух странах, которые вместе составляют половину мирового рынка. Никто не может игнорировать Индию, говорил он с гордостью. Это страна номер один по населению и огромный рынок. Слушать его было интересно: в его голосе звучала уверенность, будто он сам часть этих глобальных перемен. Наконец он предложил: Хочешь, я покажу тебе строительство храма Umiya? Там я работаю волонтёром. Мы свернули, остановились у ворот. Сняли обувь, ступили босыми ногами на прохладный камень. Внутри нас встретил почтенный человек, R.P. Patel Sir. Несмотря на занятость, он нашёл время, чтобы принять нас. Давал представил меня, и вскоре мистер Пател начал говорить о проекте. Его слова звучали спокойно, но глубоко: храм будет не только местом поклонения, но и пространством для объединения общества. Он говорил о ресурсах, о людях, о будущем. Я слушал и чувствовал, что нахожусь в самом сердце чего-то великого.

Мы сделали несколько фотографий. Потом он вручил мне памятный бант с названием мавзолея, мой первый подобный сувенир в Индии. Я растерянно улыбнулся. А что это значит на хинди? спросил он. Я задумался, но Давал мягко подсказал: Я же рассказывал. Это философское течение. Верно, подхватил я. Философское течение. Мистер Пател добавил: Не убей. Не причиняй вред. Принимай всех. Простые слова, но в них было столько силы. На прощание он дал нам бейджики, и мы смогли пройти на стройку. Внутри всё поражало масштабом: колонны уходили ввысь, балки пересекались в сложном рисунке, а гул множества голосов сливался в единый ритм труда. Когда ты закончишь учёбу, этот храм тоже будет готов, сказал Давал. Строительство рассчитано на пять лет. Три уже прошло. Осталось два. Как у тебя, Шохан.

Эти слова совпали слишком символично, и я задумался. Мы вышли, Давал помолился, и на выходе он предложил: Пойдём поужинаем. Здесь раздают пищу. Правда? Ну тогда пошли! Зал оказался почти пустым. Мы сидели за столом, ели простую еду, и в этой простоте было что-то возвышенное. Давал пояснил: Это мать Индии кормит всех здесь. Фраза застряла во мне надолго.

После мы поехали на масала-чай. Маленькая глиняная чашка обжигала руки, аромат кардамона и имбиря поднимался паром. Я сделал глоток и почувствовал, что день действительно завершался красиво, словно был специально создан для того, чтобы остаться в памяти.

Давал отвёз меня обратно в хостел. Мы обменялись коротким до завтра, и я смотрел, как он уезжает, растворяясь в огнях ночного города. И тогда я понял: день, который начался с закрытой ссылки на видео, закончился открытым для сердца воспоминанием.

https://www.instagram.com/reel/DOseYKVDLhE/?igsh=MXNidHM3bjR6cWhtNg%3D%3D

Тост за мечты.

Сегодня я сидел в PhD facilitation. За окном свет клонился к закату, и тёплый вечерний воздух смешивался с прохладой кондиционера. Экран ноутбука светился графиками и заметками, но мысли уже уставали. Вдруг рядом остановилась она, тайка с третьего курса массовых коммуникаций. Её шаги были лёгкими, будто она вошла с собой принесла ветер после каникул. Мы встречались и раньше: в кафетерии, когда очереди тянулись до дверей, или в шумном студенческом городке, где по вечерам все обсуждают лекции, спорт и политику. Но дальше улыбок дело не шло. Сегодня же она вдруг подошла и сказала: Шарк, наши старшаки зовут тебя за стол. Мы недавно читали твой пост о том, как ты встречал Новый год в Эфиопии. Все читали. И… выпей с нами. В её голосе звучала лёгкая уверенность, но и скрытое уважение. Я улыбнулся, закрыл крышку компьютера, звук щёлкнувшего замка ноутбука будто поставил точку в академической тишине. Я встал и пошёл с ней. Стол был накрыт в углу, где смех студентов смешивался с запахом манго и острого карри из соседнего кафе. Их лица светились молодой энергией, бесконечной, будто у них впереди тысячи жизней. Они говорили быстро, перебивая друг друга, но при моём появлении разговор чуть стих. Эти ребята, её старшаки. Для меня они как дети, но я всегда стараюсь не подчеркивать возраст. Я умею говорить с ними так, чтобы между нами не было барьера лет. Они открыли бутылку вина. Я заметил, как на стекле побежали капли, тонкие и прозрачные, как нити времени. Все знали, что я не пью, но всё равно с улыбкой протянули бокал. Скажи тост, Шохан, попросил один из них. Тишина упала мягко, как скатерть на стол. И тогда кто-то сказал привычное: Давайте выпьем за здоровье. Я поднял глаза, посмотрел на них и спокойно произнёс: За здоровье не пьют, за него молятся. За счастье не пьют, за него борются. За любовь не пьют, ею занимаются. Пьют за мечты. Так пусть же наши мечты сбываются! Сначала была тишина. Кто-то застыл с поднятым бокалом, у другой девушки дрогнула рука, будто слова вошли глубже, чем она ожидала. И потом вдруг, общий вздох, лёгкий, как волна, что накрывает берег. Несколько человек хлопнули в ладоши, один парень воскликнул: Вот это тост! Вино в их бокалах вспыхнуло красным от света лампы. Я же сидел с пустым стаканом, но чувствовал, что в этот момент я выпил больше всех, вдохнув благодарность, которая заполняла комнату. Я улыбнулся. Я понял: не обязательно говорить о своём опыте, не нужно подчеркивать годы дипломатической работы. Всё это и так звучит в голосе, в паузах, в том, как простые слова становятся крыльями и уносят чужие мечты выше.

Холст судьбы.

Сегодня на теннисном корте, когда солнечный свет ложился на траву золотистыми мазками, мне задали вопрос: Шохан, почему у вас такие разные страны для учёбы? Я отбил мяч, и слова сами сложились в привычный философский ответ. У меня на все вопросы давно есть объяснения, жизнь учит держать под рукой целую коллекцию готовых мыслей. Но мяч вернулся, игра продолжилась, и в ритме ударов я вдруг услышал свой собственный внутренний голос: А почему действительно так? Ответ родился неожиданно, как внезапный штрих кисти на чистом холсте. Мой бакалавриат в Ливии, это картина, написанная рукой отца. Он смог определить меня туда, добиться для меня гранта. Тогда в небе моей юности ещё не висело слово отработка. Это был первый яркий мазок, глубокий, насыщенный, с оттенком его заботы и веры. Магистратура, это уже моя собственная палитра. Там я проверял себя: способен ли я вообще в этой жизни что-то доказать? И оказалось: да, могу. Грант был заслужен, но его надо было не только получить, его нужно было отработать. Этот период моей жизни был смесью тёмно-синих сомнений, алого усилия и золотого сияния результата. А теперь, PhD. Люди смотрят и говорят: Как же ему везёт! Но на самом деле за этим везением скрыты целые слои недописанных картин. До этого был Чивнинг, британская программа, которую я прошёл. Потом я подавал в Италию и Доху а еще в Японию и Австралию и не прошёл. Эти поражения казались чёрными мазками, но с расстояния именно они придали всей картине глубину. Ведь без теней нет света. Я никогда не понимал людей, которые учатся за деньги. Может быть, для кого-то это нормально, но не для меня. Мой девиз прост: Знания должны приходить как дар, полностью покрытые судьбой. Поэтому я искал, бился, и нашёл. Слава Богу. Но вот что важно: каждый пишет свою картину. Если вы учитесь за деньги, не расстраивайтесь. У вас есть возможность, есть палитра финансов, которая позволяет вам покупать знания. И это тоже краска. Картины ведь не обязаны быть одинаковыми: у одного они пастельные и лёгкие, у другого густые, тяжёлые, масляные. У каждого своё полотно. Стоя на корте, я чувствую: жизнь, это не турнир, не счёт по геймам и не сетка между соперниками. Жизнь, это холст. И каждый удар, каждый выбор, каждая неудача и каждая победа, всего лишь мазки на нём. И пока мы играем, пока движемся, пока ищем и находим, картина продолжается. И, может быть, самая главная мудрость не в том, какие краски у тебя в руках, а в том, что ты не боишься оставить след кисти на белом холсте судьбы.

Земля, где рождаются лидеры.

Сегодня мне написал Давал, мой сокурсник, мой брат, мой проводник по Индии. Иногда кажется, что именно через него я начинаю понимать эту страну глубже, чем через книги или лекции. Он прислал видео: в Ахмедабаде открылся новый спортивный комплекс. Казалось бы, обычная новость, но с Давалом ничего не бывает обычным. Мы разговорились, и вдруг он написал: Возможно, следующим премьер-министром Индии станет Амит Шах. А затем добавил: Гордись, Шохан. Ты живёшь на земле, где рождаются лидеры. You are living in the Land of Legendary Leaders. Ahmedabad is a school of leadership. В будущем, где бы ты ни был, в любом уголке мира, когда увидишь Индию, ты почувствуешь гордость за Ахмедабад. Я перечитывал эти слова снова и снова. В них было что-то большее, чем просто факт или прогноз. В них жила сама Индия. Давал как будто подал мне ключ от её сердца. И ведь он прав. Мир смотрит на Индию как на страну, но в действительности она, гораздо больше. Это древнейшая цивилизация, которая живёт тысячелетиями, сохраняя и развивая богатейшую культуру. Цивилизация, которая умеет принимать всех, каждую расу, каждую религию, каждую касту и язык. Индия менялась вместе со временем, откликалась на его вызовы, и потому вот уже пять тысяч лет она не просто входит в историю, она сама её пишет. Живая демократия и древняя цивилизация. Величие храмов и шум университетских кампусов. Старые узкие улицы и сияющие мосты XXI века. И везде улыбка, тепло, открытость. Здесь человек чувствует себя частью чего-то большего. И сегодня я поймал себя на мысли: Ахмедабад действительно стал для меня школой. Школой лидерства, школой человечности, школой терпения и уважения. Это место учит не только смотреть, но и видеть; не только слышать, но и слушать. И когда я снова прочитал слова Давала, гордись, Шохан я вдруг понял: да, я горжусь. Горжусь тем, что живу на этой земле, хоть и временно. Горжусь тем, что могу дышать её воздухом, чувствовать её ритм, быть свидетелем того, как Индия не просто существует, а творит историю для всего человечества.

Новый год по Эфиопский.

Еще пару дней назад мне в WhatsApp пришла открытка от Меки: С Новым 2018 годом! Я невольно улыбнулся: какой 2018-й, если вокруг давно уже 2025-й? Но потом вспомнил: не все страны живут по нашему календарю. В Ливии, когда я учился, время считали от смерти Пророка Мухаммада, да благословит Его Аллах и приветствует. А в Эфиопии, как оказалось, свой отсчет, и вот сейчас у них наступал новый 2018 год. Я тут же написал Меки: Не забудь пригласить меня на праздник. Меня всегда тянуло к Африке. В Триполи я предпочитал общаться с африканцами. Они казались крепче, энергичнее и учились с особым упорством. Мы вместе занимались спортом, и я до сих пор помню, как бегал по стадиону с Хамзой из Тринидада и Тобаго. Он обгонял меня легко и с улыбкой, а я только старался не отставать. В день праздника Меки попросил меня подойти к его общаге в 4:35. Я ждал его у входа, и вскоре мы отправились в сторону ресторана. Такси приехало, но завезло нас не туда. По карте ресторан был чуть дальше. Мы объясняли водителю на английском, но он уперся и перешел на свой язык. Я разозлился и перешел на арабский. Ты еще и на каком-то другом языке заговорил удивился Меки. Я усмехнулся: Неважно. Главное, чтобы он понял, что я не заплачу ни цента, пока не довезет. Мимо проходили двое местных, я попросил их объяснить ситуацию. Но и им водитель отвечал тем же, ни в какую. Я уже кипел, но тут Меки взял и расплатился. Зачем?!  вспыхнул я. Я устал смотреть, как ты ругаешься, спокойно ответил он. Давай лучше пойдем, праздник ждет. Мы сделали всего несколько шагов, и прямо за углом перед нами оказался ресторан. Видишь, таксист был прав, сказал Меки, смеясь. Ну мог бы хотя бы подъехать к дверям, пробормотал я. Откуда мне знать, что за углом праздник? Внутри нас уже ждали Ибрахим и старшак. Атмосфера напоминала о домашнем застолье: яркие гирлянды из цветов, деревянные столы, а в воздухе витал запах специй, кориандра, имбиря, жареного масла. На столах подавали традиционные блюда: ароматное доро ват острое рагу из курицы, мягкий кислый хлеб инджера, дымящийся кофе, сваренный в глиняных джебенах.

Нас пересадили в просторный зал. Люди смеялись, обнимались, поздравляли друг друга. Каждый получал слово, пожелать что-то доброе. Когда очередь дошла до меня, я встал и сказал: Меня зовут Шохан. Я из Казахстана. Но мой брат Шами из Эфиопии, из племени Афар. И поэтому сегодня мне особенно гордо поздравить вас, ведь через Шами я тоже чувствую себя частью вашей семьи. С Новым годом, дорогие братья и сестры! Пусть этот год станет годом побед и больших свершений! Аплодисменты и радостные возгласы окружили меня. Я почувствовал, что эти люди приняли меня своим.

А потом началось самое весёлое. Кто-то ударил в барабан, зазвучали мелодии, ритмичные, с особой африканской энергетикой. Девушка в синей платья с вышивкой вышла танцевать: плечи у нее двигалась в такт музыке, голова ритмично качалась. Скоро к ней присоединились мужчины. И я, не удержавшись, тоже встал. Под общий смех и аплодисменты я пытался повторять движения, и хоть у меня выходило неловко, я чувствовал это настоящий праздник. Позже началась игра. Нужно было назвать три качества человека, а остальные угадывали, о ком речь. Кто-то говорил: Сильный, быстрый, всегда голодный и сразу все указывали на меня. Кто-то добавлял: Терпеливый, улыбчивый, упрямый  и зал взрывался смехом. Так мы провели вечер, за разговорами, шутками, танцами и вкусной едой. И я понял: календарь, числа, годы, всё это условно. Настоящий Новый год начинается там, где есть друзья, тепло и радость.

Мы провели вечер в смехе, танцах и разговорах, и чем дольше я смотрел на этих людей, тем яснее понимал, я нахожусь среди родных. Пусть у нас разные языки, разные календари, разные страны рождения, но в тот момент это не имело значения. Я вдруг поймал себя на мысли: Африка всегда занимала особое место в моей жизни. В Триполи я тянулся к африканским студентам, уважал их силу, настойчивость и доброту. На беговой дорожке я проигрывал Хамзе, но каждый раз чувствовал, рядом со мной человек с открытым сердцем. С Меки и Ибрахимом мы делились не только хлебом и столом, но и радостью, и усталостью, и воспоминания о доме. И вот теперь, сидя за столом, где пахло инджерой, пряным доро ват и крепким кофе, я понял: Африка, это не просто континент. Это чувство. Чувство тепла, щедрости, простоты и искренности. Я поднял чашку кофе, посмотрел на Меки и сказал: Знаешь, брат, у меня ощущение, что у меня теперь две родины. Казахстан там, где моя семья. И Африка там, где мое сердце находит друзей. В этот момент я вспомнил про Даниэла. Мы столько месяцев были рядом, и мне вдруг захотелось разделить с ним эту атмосферу. Я набрал его номер, включил камеру и показал зал, танцы, смех. Хотел, чтобы он почувствовал, даже если уехал, община всё равно хранит тепло и силу, а я всегда нахожу эфиопов, где бы ни был.

Даниэл ответил фотографией: он праздновал Новый год у себя дома, в кругу семьи. Его улыбка через экран будто соединила два праздника в один. И я понял: расстояния ничего не значат. Где бы мы ни были, мы всё равно связаны этим чувством братства.