Неосвоенное чудо.

Всё началось с письма из бухгалтерии. На экране светилось сухое уведомление: за 2026 год у меня оставалась неосвоенной сумма N, а до окончания финансового периода всего полтора месяца. Бухгалтерские письма вообще обладают особой магией. Они способны превратить спокойного докторанта в путешественника, ученого в авантюриста, а остаток грантовых средств  в билет на другой конец света. Я перечитал уведомление дважды, потом закрыл ноутбук и долго смотрел на темный экран, в котором отражалось мое уставшее лицо. Если честно, я уже не представлял, что еще можно придумать. Все конференции, хоть как-то связанные с моей темой, я объездил. Статьи опубликовал. Материалы собрал. Даже поездку к подножию К2 нам каким-то чудом удалось утвердить, убедив комиссию, что без этого диссертация решительно потеряет научную глубину. Мы говорили о полевых исследованиях, культурных контактах и географии человеческой памяти. Но в душе прекрасно понимали: к концу года научный план превратился в хаотичную беготню по карте мира. Бизнес-класс нам, разумеется, не полагался. Поэтому мы покупали самые дорогие билеты экономкласса те, где к обычному креслу прилагались право выбрать место, стакан воды и слабая иллюзия человеческого достоинства. В тот вечер я снова сидел в библиотеке. За высокими окнами медленно сгущались сумерки. Кондиционер гудел так монотонно, словно читал древнюю мантру, а книги на полках казались молчаливыми свидетелями моих странствий. Некоторые из них я открывал чаще, чем дверь собственной квартиры в Казахстане. Не зная, что делать, я машинально листал нашу группу в WhatsApp. Обычно там появлялись ссылки на конференции, журналы, гранты и мероприятия, о которых все писали: «Очень интересно», но никто никуда не ехал. И вдруг пришло сообщение от Кусум:

«Чок, тебе надо в Гонконг».

Я сначала решил, что неправильно прочитал.

«Почему именно мне?»

Ответ появился почти сразу:

«Из нашей группы ты ближе всех. Я в Германии, Эвелинг в Штатах, Тешоме в Ахмедабаде, а ты  в Сингапуре. Практически сосед». Для Кусум расстояния вообще не существовали. Если между двумя городами летел самолет, значит, по ее представлениям, они находились рядом. 

«Где выступать? И на какую тему?»  написал я. Потом добавил: «Может, сама прилетишь?»

Она ответила, что с удовольствием, но в эти дни у нее конференция на Мальте. При слове «Мальта» я представил теплое море, каменные улицы, солнечные террасы и Кусум с чашкой кофе на фоне Средиземноморья. «Везет же людям», подумал я, забыв, что совсем недавно сам вернулся с К2. Я согласился. Письмо в бухгалтерию отправил без особой надежды. Однако через четыре часа пришел утвердительный ответ. Настолько быстро, что я заподозрил вмешательство высших сил. Возможно, где-то существовала богиня бухгалтерии, покровительствующая отчаявшимся докторантам. Она открывала нужные письма, ставила невидимые печати и шептала сотрудникам финансового отдела: «Одобрите. Этот человек еще недостаточно устал». Началась привычная суета: билеты, гостиница, подтверждение брони, письма организаторам, копии документов. Через несколько часов я уже находился в своей комнате и собирал рюкзак. В дверь постучали. На пороге стояла Аврелия. Она посмотрела на открытую сумку, на разложенные футболки, зарядные устройства и документы, а потом покачала головой:

Чок, ты вообще докторант или Ибн Баттута?

Пока бухгалтерия платит  Ибн Баттута, ответил я.

Она рассмеялась.

Я был рад ее видеть. Полез в шкаф и достал привезенный из Индии платок.

Держи. Это тебе.

Аврелия развернула подарок и удивленно подняла брови:

Вау! Ты как Санта-Клаус. У тебя на все случаи жизни что-нибудь спрятано.

Путешественник без подарков, просто человек с рюкзаком. Давай чай пить. Пока закипала вода, Аврелия осматривала мою комнату. Жил я почти по-спартански: ничего лишнего, все аккуратно и чисто. В шкафу висели два костюма, остатки прошлой жизни, когда мне казалось, что серьезность человека определяется галстуком. На столе стоял ноутбук, подаренный Эвелинг. Над ним висела фотография нашей группы, сделанная в Малайзии во время празднования Нового, 2025 года. На снимке мы улыбались так беззаботно, словно впереди у нас не было ни диссертаций, ни отчетов, ни научных руководителей. Аврелия долго смотрела на фотографию. Не верится, что уже два года прошло. Мы вступаем в заключительную часть. А помнишь свой первый год в Индии? Она рассмеялась, а я невольно вернулся мыслями в 2024-й. Тогда я и сам не верил, что смогу так изменить свою жизнь. Новая учеба, другая страна, чужой язык. Я похудел на двадцать пять килограммов и тренировался так, как не тренировался даже в лучшие годы. Английский был ужасным: вместо предложений из меня вырывались отдельные звуки, многозначительное мычание и улыбка человека, который ничего не понял, но очень хочет сохранить достоинство. Стресс был такой силы, что иногда казалось: он поселился рядом со мной, получил отдельную кровать и тоже поступил в докторантуру. Я молча складывал в рюкзак футболки. Аврелия пила чай и наблюдала за мной.

Когда вернешься?

Если Гонконг отпустит, скоро.

Тебя здесь уже потеряли. Многие собираются на Новый год на остров. А ты где будешь? Дома с женой? Или наша великая Махатма Эвелинг снова тебя перехватит? Она рассмеялась. Вообще-то я бы с удовольствием полетел домой, к жене. Но ты же знаешь: бухгалтерия не засчитает поездку и вычтет деньги из стипендии. Была бы моя воля, я бы из Казахстана вообще не выезжал. А теперь вот лечу в Гонконг. Человек, который не хочет выезжать из Казахстана, за один год посетил больше стран, чем я за всю жизнь. Это не путешествия. Это освоение средств. Аврелия достала телефон и показала фотографию блокнота с необычной отделкой.

Привези мне такой.

Я внимательно посмотрел на изображение.

Если увижу в свободной продаже, куплю. Но специально искать не буду.

Почему?

Потому что каждый раз, когда я специально что-нибудь ищу, судьба отправляет меня в другой город.

Мы допили чай, попрощались, и я вызвал такси. Закрыв комнату, я спустился вниз. Возле выхода меня заметил главный охранник.

Эй, казах!  окликнул он.

Я обернулся. Он подошел, улыбаясь:

Ты вообще живой? Ты еще здесь или уже окончательно поселился в аэропорту?

Я похлопал его по спине.

Шубх Дивали! Охранник был родом из Раджастана, и ему нравилось, когда я пытался говорить на хинди. Услышав поздравление, он расплылся в улыбке.

Привези мне из дьюти-фри настоящую водку.

Не смогу. Но обещаю однажды привезти тебе настоящее кобылье молоко.

Он насторожился:

Зачем мне молоко?

Оно не хуже водки. Так тебя расквасит, что еще степь увидишь. Охранник посмотрел на меня с сомнением. Очевидно, он не мог представить молоко, способное вызывать подобные эффекты. Но спорить не стал. Я снова поставил подпись в журнале выездов и вышел. Такси неслось в аэропорт. Я сидел сзади, смотрел на огни ночного города и думал: недавно К2, теперь Гонконг. Да, Кусум умела удивлять. Я отправил ей фотографию билета. В ответ пришел один улыбающийся смайлик. Только Кусум могла отправить человека в другую страну и считать, что смайлика вполне достаточно для объяснения. По привычке я стал искать плеер, но вспомнил, что отдал его Кусум в Пакистане. Пришлось открыть YouTube и включить свой плейлист. Музыка всегда успокаивала меня. Она создавала невидимую стену между мной и бесконечным шумом мира. В аэропорту я поймал себя на странной мысли: когда-то я не мог представить, что аэропорты станут моим вторым домом. Раньше по работе мне часто приходилось бывать в аэропортах Астаны и Алматы, но исключительно в роли встречающего. Я стоял у выхода, ждал нужного человека и не понимал, почему он появляется так нескоро. Теперь я сам стал тем, кого встречают. И, проходя паспортный контроль, каждый раз думал о человеке за стеклянной линией прилета. Пока он просто стоит с табличкой, ты проходишь пограничников, ищешь багаж, заполняешь документы, объясняешь цель визита и преодолеваешь множество маленьких препятствий. В Индии без билета в аэропорт вообще не войдешь. В Пакистане все еще сложнее. Но это уже совсем другая история. Я прошел контроль и вскоре снова сидел в самолете. Во время взлета городские огни уменьшались, превращаясь в золотые точки. С высоты они напоминали строки неизвестного письма. На мгновение мне показалось, что кто-то написал ими прямо на земле: «Ты летишь не на конференцию». Я моргнул и надпись исчезла. Наверное, просто усталость. В Гонконге у меня, как всегда, была небольшая фора: я не сдавал багаж. Да и зачем? Я давно научился путешествовать налегке. Ноутбук, несколько футболок, запасные брюки вот почти и все мое имущество. На ногах были конверсы, купленные когда-то в Милане. Они подходили к моему нынешнему образу гораздо лучше классических туфель. Туфли напоминали о человеке, которым я был раньше. Конверсы принадлежали тому, кем я стал: человеку без точного адреса, зато с посадочным талоном в кармане. Я вышел в зал прилета и увидел табличку: MR. DR. SHOKHAN. Честно говоря, это «Dr.» каждый раз вызывало у меня смешанные чувства. Диссертация еще не была закончена, но мир словно заранее выдавал мне титул, чтобы я не мог отступить. Я подошел к водителю. Он вежливо поклонился, забрал рюкзак, и мы направились к машине. В салоне кондиционер работал так сильно, будто водитель пытался воссоздать зиму в Астане. Я попросил сделать потеплее, затем немного приоткрыл окно и стал смотреть на Гонконг. Город был огромным. Башни поднимались к небу, окна сияли тысячами огней, дороги переплетались, словно серебряные нити. Все вокруг казалось чистым, быстрым и невероятно живым. Казалось, город не построили его вызвали древним заклинанием из моря, стекла и света.

Вы впервые в Гонконге?  спросил водитель.

Нет, уже бывал.

Пока я подключал роуминг, телефон ожил и начал вибрировать. На экране появились десятки сообщений от Кусум. Она писала быстро, сокращала слова и щедро использовала сленг. Хотя мой английский за два года заметно улучшился, ее сообщения по-прежнему напоминали зашифрованные донесения тайного общества. Мне приходилось копировать отдельные фразы в поисковик, угадывать смысл по смайликам и иногда писать ей: «Кусум, люди изобрели полные слова не просто так». Из ее длинного послания я понял главное: меня встречал семейный водитель ее отца. Это удивило меня. Я знал, что родители Кусум были благодарны за ту историю на К2. Хотя, если подумать, любой наш сокурсник помог бы ей в подобной ситуации. Просто не каждый оказался бы настолько безрассудным, чтобы вообще отправиться на К2. Машина покинула яркий центр, свернула на тихую улицу и остановилась перед домом. Впрочем, назвать это домом было сложно. Передо мной стоял сказочный дворец, только построенный не для древнего махараджи, а для современного волшебника. Снаружи здание выглядело сдержанно: строгие линии, камень, стекло, никаких золотых ворот или мраморных слонов. Но внутри все безмолвно говорило о богатстве. Не кричало, именно говорило. Спокойным голосом человека, которому давно ничего не нужно доказывать. Я, конечно, знал, что Кусум из состоятельной семьи. Это было нетрудно понять по ее образу жизни. Ни один знакомый докторант не арендовал «Лексусы», чтобы спокойно рассекать по Дели, пока остальные студенты ездили на мотоциклах, спорили с водителями рикш и экономили на кофе. Подарки Кусум всегда были особенными. Даже Эвелинг иногда раздражалась и называла ее Королевой Востока. Дверь открылась прежде, чем я успел нажать кнопку звонка. Навстречу вышли родители Кусум. Я поприветствовал их. Отец пожал мне руку. Несмотря на возраст, хватка у него была сильной такой рукой можно было не только заключать сделки, но и удерживать семейные тайны на протяжении нескольких поколений. Мать Кусум улыбнулась и пригласила меня в гостиную. И тут, дорогой читатель, ко мне поднесли масала-чай. Да, тот самый. Я настолько к нему привык, что, прилетая в Малайзию или Мумбай, первым делом искал в аэропорту чайную. Никогда не думал, что стану зависим от смеси молока, специй и крепкого чая. Но стоило вдохнуть знакомый аромат кардамона, имбиря и корицы, как усталость начала отступать. Я сделал первый глоток. И в этот момент в гостиную вошла сестра Кусум. На ней было длинное платье, расшитое тонкими узорами. Ткань двигалась при каждом шаге, словно по ней пробегал лунный свет. Украшения едва слышно звенели, а сама она выглядела так, будто только что сошла с древней миниатюры и еще не успела привыкнуть к электрическому освещению. Позже я написал Кусум: «Твоя сестра настоящая богиня Лакшми».

Кусум ответила:

«Это ты ее плохо знаешь. Она ужасно вредная. Просто при людях притворяется приличной».

Но тогда мне было все равно. Подобных людей и такие дома я прежде видел только в кино. Сестра Кусум поздоровалась, села напротив и внимательно посмотрела на меня. Не на мою одежду, не на рюкзак и даже не на конверсы, прямо в глаза.

Потом она произнесла:

Значит, это вы вернули Кусум с горы? В гостиной стало удивительно тихо. Даже чашка в моей руке словно перестала звенеть.

Мы вернулись вместе, ответил я.

Она улыбнулась, но в ее улыбке было что-то странное.

Кусум сказала, что вы так ответите. В этот момент свет в комнате едва заметно дрогнул. За окнами пронесся порыв ветра, хотя вечер был безветренным. А на дне моей чашки специи вдруг сложились в очертания высокой горы. Я узнал ее сразу. К2. Моргнул и рисунок исчез. «Наверное, перелет», подумал я. Я еще не знал, что конференция была лишь предлогом. Не знал, почему Кусум выбрала именно меня. И уж тем более не догадывался, что неосвоенная сумма N, с которой началась эта поездка, была не остатком денег. Это был долг. Только числился он не за мной и не за 2026 годом. Он ждал возвращения почти сто лет.

Продолжение следует…

Покидая К 2.

В аэропорт я вошёл почти налегке с рюкзаком за плечами, наушниками на шее и усталостью, накопившейся за долгие недели в горах. Рядом шла Кусум. Ещё совсем недавно мы были у подножия К2. Перед нами возвышалась вершина холодная, неприступная, почти нереальная. Мы приехали туда с надеждой подняться как можно выше, но гора нас не приняла. Погода менялась слишком быстро, ветер рвал палатки, снег скрывал тропу, а каждый новый шаг давался всё тяжелее. Мы не покорили К2. Впрочем, стоило ли вообще говорить о покорении такой горы? Скорее, она позволила нам приблизиться к себе, испытала нас и отпустила живыми. Возвращаясь, мы оба понимали: иногда отступление не поражение, а единственно правильное решение. Теперь наши пути расходились. Я возвращался в Сингапур. Кусум оставалась ещё на сутки: её рейс в Германию был только на следующий день. По дороге в аэропорт мы почти не разговаривали. За окном машины проплывали пыльные улицы, небольшие магазины и редкие деревья. После сурового безмолвия К2 городской шум казался непривычно громким. В терминале было многолюдно. Катились чемоданы, звучали объявления, люди спешили к стойкам регистрации. Всё вокруг двигалось, а мы шли медленно, будто старались растянуть последние минуты. Кусум смотрела на меня. Я сразу понял, о чём она молчит. За время экспедиции я научился различать её взгляды. Один означал: «Ты снова рискуешь». Другой: «Я сержусь, но не стану спорить». А этот взгляд говорил о том, чего она никогда не решилась бы произнести вслух. Чтобы немного её подразнить и скрыть собственное волнение, я остановился возле табло вылетов. Что ты смотришь на меня, как Эвелинг? спросил я. Точно такой же взгляд. Кусум нахмурилась. Я вообще на тебя не смотрю. Конечно. Просто случайно повернула голову в мою сторону и забыла отвернуться. Иди уже. У тебя скоро посадка. Она отвернулась, но я заметил, как дрогнули её губы. Кусум отличалась от европейских девушек, с которыми мне доводилось общаться. Хотя она жила в Германии, в ней сохранилась восточная сдержанность. Она не привыкла открыто говорить о своих чувствах, не произносила громких признаний и не задавала вопросов, ответы на которые могли причинить ей боль. В горах её любовь проявлялась иначе. Она молча поправляла ремень на моём рюкзаке. Оставляла для меня немного горячей воды. Ночью спрашивала, не замёрз ли я, хотя сама дрожала от холода. А во время спуска с К2 шла позади и следила за каждым моим шагом, будто боялась потерять меня в снежной мгле. Теперь она просто стояла рядом. До твоего рейса ещё сутки,  сказал я.  Что будешь делать? Вернусь в гостиницу. Посплю. И всё? Может быть, прогуляюсь по городу. Одна?  Я умею быть одна. Последние слова прозвучали слишком тихо. Объявили начало регистрации на мой рейс. Я поправил рюкзак и посмотрел на Кусум. Значит, увидимся. Да,  ответила она.  Когда-нибудь. Мне не понравилось это «когда-нибудь», но я ничего не сказал. Только улыбнулся, махнул рукой и пошёл к зоне контроля. Сделав несколько шагов, я почувствовал странную пустоту. В горах Кусум всегда была рядом: впереди на тропе, возле палатки, у небольшого огня в базовом лагере. Даже в густом снегу я знал, что стоит обернуться  и увижу её. Я остановился и посмотрел назад. Она не ушла. Кусум стояла посреди аэропорта, прижимая к себе куртку, которую несла в руках. Люди торопливо обходили её, а она смотрела мне вслед. По её щекам текли слёзы. Я никогда раньше не видел, чтобы она плакала. Она не плакала, когда мы поняли, что не дойдём до вершины. Не плакала во время тяжёлого спуска. Не плакала даже тогда, когда сорвалась на склоне и несколько страшных секунд висела на страховке. Но сейчас, в безопасном и ярко освещённом аэропорту, она больше не могла сдерживаться. Я снял рюкзак, поставил его на пол и вернулся к ней. Кусум попыталась вытереть слёзы. Ты же опоздаешь. Вместо ответа я обнял её. Сначала она замерла, будто не ожидала, что я вернусь. Затем прижалась ко мне и крепко обхватила руками. Я чувствовал, как вздрагивают её плечи. Гора не смогла заставить тебя плакать,  прошептал я,  а какой-то аэропорт смог. Это не аэропорт,  ответила она. А что тогда? Кусум подняла голову, но снова промолчала. Я и без слов знал ответ. Сняв наушники, я достал из кармана небольшой плеер и протянул ей. Возьми. Она посмотрела на мою ладонь. Зачем? Чтобы завтра было не так скучно лететь в Германию. А ты что будешь слушать по дороге в Сингапур? Шум самолёта. После ветра на К2 он покажется мне музыкой. Ты не можешь без своих песен. Один перелёт выдержу. Кусум неуверенно взяла плеер. Когда мне его вернуть? При следующей встрече. А если её не будет? Значит, тебе придётся её организовать. Иначе плеер останется у тебя навсегда. Она наконец улыбнулась сквозь слёзы, едва заметно. Я вставил один наушник ей в ухо и включил музыку. Заиграла печальная песня о дожде, одиночестве и тёмных глазах, которые лишают человека покоя. Кусум вслушалась. Странная песня,  сказала она. Зато теперь, когда услышишь её, вспомнишь меня. Будто я могу тебя забыть. Эти слова вырвались у неё прежде, чем она успела их остановить. Мы замолчали. Из динамиков донеслось повторное объявление о моём рейсе. Оставаться дольше было нельзя. Завтра ты улетишь в Германию,  сказал я.  А я уже буду в Сингапуре. Между нами будет почти весь мир. Мир не такой большой, как кажется. После К2 ты всё ещё веришь, что расстояние легко преодолеть? К2 мы не покорили. Но мы вернулись оттуда вместе. Это важнее. Она опустила глаза на плеер.  Мне жаль, что мы не дошли до вершины. Мне тоже. Но, может быть, гора просто дала нам повод вернуться. Снова вместе? Только вместе. Я ещё раз обнял её. Теперь в этом объятии не было ни шутки, ни попытки спрятать чувства. Я хотел запомнить её именно такой: с растрёпанными волосами, уставшей после экспедиции, со следом от солнцезащитных очков на лице и плеером в руке. Возвращайся в гостиницу,  сказал я.  Отдохни перед рейсом. Хорошо. И не стой здесь одна. Я постою ещё немного. Я поднял рюкзак и направился к контролю. Перед поворотом снова оглянулся. Кусум оставалась на прежнем месте. Один наушник был у неё в ухе, другой свободно свисал. Она слушала мою музыку и смотрела на меня тем самым взглядом, о котором никогда не хотела говорить. Я поднял руку. Она помахала в ответ. Через несколько часов самолёт взлетел и взял курс на Сингапур. Под крылом исчезали огни города, а впереди меня ждали влажный воздух, небоскрёбы, работа и привычная жизнь. Я машинально потянулся к наушникам, но их не было. В наступившей тишине я снова увидел К2  белую вершину на фоне тёмного неба. Увидел Кусум, идущую рядом по снегу. Вспомнил её руку в моей руке, короткие разговоры в палатке и последний взгляд в аэропорту. На следующий день она улетит в Германию. Мы окажемся в разных странах, среди разных людей и часовых поясов. Но часть меня будет лететь вместе с ней  в маленьком плеере, в знакомых песнях и воспоминании о горе, которая не позволила нам подняться на вершину, зато открыла то, что мы так долго скрывали друг от друга. Мы не покорили К2. Но там, среди снега, ветра и ледяного безмолвия, произошло нечто более важное: два человека поняли, насколько боятся расстаться. А значит, однажды мы обязательно вернёмся. Если не к горе, то друг к другу в каких нибудь проектах.

Вчера у нас снова сорвался ужин.

 

Мы собирались пойти в ресторан уже который день, но каждый раз возникало новое препятствие. То кто-нибудь не мог прийти вечером, то выбранное место оказывалось слишком далеко, то ресторан был дорогим. Наконец, когда казалось, что осталось только договориться о времени, начались споры о меню. Одни ели только вегетарианское, другим непременно требовалось мясо. Имела значение и цена: всё-таки мы приехали сюда не как бизнесмены, способные не смотреть на цифры в счёте, а как исследователи, привыкшие рассчитывать расходы до конца поездки. Я наблюдал за бесконечной перепиской в группе, за предложениями, возражениями и новыми предложениями и в какой-то момент решил: хватит. Не хочу больше никуда выдвигаться вместе. В последнее время мне часто вспоминалась пословица: If you want to go fast, go alone. If you want to go far, go together. Пословица звучала мудро, но в тот вечер мне казалось, что её придумал человек, которому никогда не приходилось выбирать ресторан для компании исследователей. Я убрал телефон в карман и вышел один. Город жил своей жизнью. Ему не нужно было ни с кем согласовывать маршрут, меню или цену. Наступал Дивали, и улицы сияли так, словно темноту здесь воспринимали не как естественное время суток, а как личное оскорбление. Над входами в дома горели гирлянды. На ступенях лежали яркие узоры ранголи. В витринах теснились коробки со сладостями, золотые статуэтки, свечи и цветочные гирлянды. Люди спешили навстречу друг другу с пакетами и подарками, дети крутились возле лавок, а торговцы продолжали своё дело с таким спокойствием, будто праздник был не перерывом в жизни, а её настоящим назначением. Воздух пах благовониями, жареным тестом и чем-то сладким. Где-то хлопнула первая петарда. Потом вторая. На другой стороне улицы женщина зажигала маленькие масляные лампы и расставляла их вдоль порога. Она делала это медленно и сосредоточенно, словно от каждого огонька зависело, найдёт ли счастье дорогу к её дому. Я остановился и подумал, что мир прекрасно обходится без наших решений. Пока мы спорили, куда идти и сколько тратить, город уже праздновал. Он не ждал нашего согласия. Он просто светился и делал своё дело. В этот момент телефон завибрировал. Пришло сообщение от службы доставки. В нём говорилось, что на моё имя оформлен заказ. Я сразу понял, от кого он. Сделал снимок экрана и отправил его в общую группу с коротким вопросом:

Что это?

Почти сразу ответила Шрути:

Это от меня. Я заказала подарки тебе и Тешоме к Дивали. Наверное, я должен был поблагодарить её. Поставить улыбающийся смайлик. Написать, что это очень мило и что она зря потратилась. Так поступил бы человек, умеющий принимать чужую доброту без подозрений и внутреннего сопротивления. Но вместо этого я строго написал, чтобы она больше никогда не оформляла на мой номер и на моё имя никаких посылок и заказов. Ни подарков, ни доставки ничего. Сообщение получилось резким. Я перечитал его и всё равно отправил. Я представил, как Шрути смотрит на экран и думает: «Что за человек? Почему с ним всё так сложно?» Возможно, в её мыслях выражение было гораздо грубее. И она имела на это полное право. Я знал, что со мной сложно. Знал раньше и знаю сейчас. Наверное, именно поэтому в университете я стараюсь не строить слишком близких отношений. Помочь с работой, поделиться информацией, поддержать в трудный момент к этому мы, думаю, готовы почти все. Такая помощь понятна: у неё есть причина, границы и завершение. Но дружба требует другого. Она незаметно входит в твою жизнь, запоминает твои привычки, угадывает желания и однажды присылает тебе подарок без разрешения. Для кого-то это и есть тепло. Для меня, неожиданное вторжение, перед которым я сразу закрываю дверь. Шрути ничего не ответила. Я тоже больше ничего ей не написал. Некоторое время я смотрел на экран, где продолжалась общая переписка. Люди снова обсуждали ужин, возможные даты, рестораны, блюда и цены. Казалось, разговор мог длиться бесконечно и никуда не привести. Тогда я удалил группу и вышел из неё. Без объяснений. Без прощания. Без последнего сообщения, которое могло бы смягчить мой уход или, наоборот, сделать его ещё тяжелее. Экран телефона стал непривычно тихим. Я продолжил идти по праздничной улице. Вокруг зажигались всё новые огни. Люди приглашали друг друга в дома, обнимались, обменивались коробками сладостей. На балконе девочка протягивала брату горящую свечу, прикрывая пламя ладонью от ветра. И вдруг я подумал: может быть, дело не в том, что мы не хотим сближаться. Может быть, мы просто пришли из разных диаметров жизни. В мире Шрути подарок был жестом дружбы. В моём мире он становился обязательством, возникшим без моего согласия. Она протянула руку, а я увидел не руку, а границу, которую кто-то собирался переступить. Возможно, я поступил слишком резко. Возможно, стоило остаться, объяснить, попытаться найти слова. Но для этого пришлось бы снова договариваться уже не о ресторане, а о расстоянии между нами. Объяснять, насколько близко ко мне можно подходить, что можно делать от моего имени и почему даже добрый поступок иногда вызывает во мне желание немедленно уйти. У меня не было на это сил. Лучше быть одному. Эта мысль не приносила ни радости, ни облегчения. Одиночество вообще редко бывает лёгким. В нём некому разделить с тобой дорогу, некому заметить то, что ты пропустил, некому прислать подарок на Дивали. Но, возможно, именно так выглядит независимость не как красивая свобода из книг и фильмов, а как трудное право самому решать, где тебе быть, куда ехать и что делать. Самому выбирать ресторан. Самому менять маршрут. Самому уходить, когда чувствуешь, что больше не можешь оставаться. Над городом рассыпался большой фейерверк. Люди на улице остановились и подняли головы. На несколько мгновений лица незнакомцев озарились одним золотым светом, а затем каждый снова пошёл своей дорогой. Я тоже пошёл дальше. Вокруг меня был праздник, но он ничего от меня не требовал. Город не спрашивал, почему я один. Не уговаривал вернуться. Не пытался войти в мою жизнь без разрешения. Он просто позволял мне быть среди его света и в то же время оставаться отдельным. Наверное, у независимости всегда есть цена. Иногда ею становится ужин, на который ты так и не пришёл. Иногда подарок, за который не сумел поблагодарить. А иногда, люди, от которых уходишь раньше, чем они успевают стать тебе близкими. Я понимал это и всё равно продолжал идти один. Потому что в тот вечер свобода означала именно это: никто не знал, где я нахожусь, куда направляюсь и когда вернусь. И впервые за долгое время мне не нужно было ни с кем это согласовывать.

K 2

Мы начали спускаться до рассвета. Небо над К2 было черным и твердым, словно выкованным из металла. Где-то далеко внизу уже занимался новый день, но сюда свет не спешил. На такой высоте все приходит с опозданием: тепло, помощь, надежда. Только смерть никогда не опаздывает. Подниматься тяжело. Спускаться страшнее. Когда идешь вверх, тебя тянет вершина. Она висит над головой, ослепляет, обещает победу и заставляет сделать еще один шаг. А потом еще один. На спуске обещаний уже нет. Вершина остается позади, кислород заканчивается, мышцы дрожат, внимание рассеивается. Ты вроде бы возвращаешься к жизни, но именно в этот момент гора начинает собирать долги. Я спускался медленно, вбивая кошки в жесткий лед, и постоянно оглядывался на Кусум. Она едва волочила ноги. Не шла механически переставляла их, словно забыла, зачем человеку нужно двигаться. Поднимала одну ногу, ставила на склон и надолго замирала. Потом переносила вес и снова останавливалась. Между нами было не больше двадцати метров. На К2 двадцать метров могут оказаться дальше, чем расстояние между жизнью и смертью. В горах любят говорить о братстве, взаимовыручке и веревке, которая связывает людей крепче крови. Все это правда до определенной высоты. Но выше восьми тысяч метров начинается другая правда. Жестокая, холодная, лишенная красивых слов. Там каждый вдох принадлежит только тебе. Каждый кислородный баллон рассчитан. Каждый глоток воды, каждая батарейка, перчатка и крупица энергии имеют цену. Отдав другому запасной баллон, ты, возможно, спасешь его  и почти наверняка убьешь себя. Гора не понимает благородства. Она принимает его как еще одну человеческую ошибку. Я продолжал спускаться. Пять шагов. Остановка. Еще пять. Снова обернулся. Кусум сидела на краю ледового выступа. Голова опущена, руки бессильно лежат на коленях. Слишком неподвижно. Так не отдыхают. Так начинают умирать. Сначала человек замедляется. Потом садится  всего на минуту, чтобы перевести дыхание. Затем ему вдруг становится тепло и спокойно. Он перестает бояться, закрывает глаза и уже не понимает, почему остальные требуют подняться. После этого он засыпает. Навсегда. Я развернулся и пошел обратно вверх. Каждый шаг против склона отдавался ударом в висках. Сердце колотилось так, словно пыталось проломить грудную клетку и убежать с этой горы без меня.

 Кусум!  крикнул я.

Ветер разорвал ее имя и унес в сторону Пакистана. Она не подняла головы. Я добрался до выступа и опустился рядом. Ее очки покрылись инеем, маска обмерзла. Я снял с нее сначала маску, затем очки. От прежней Кусум почти ничего не осталось. Исчезли яркие глаза, смех, гордость и то живое упрямство, с которым она шла к вершине. Лицо стало серым, губы посинели. Она смотрела на меня с тихим ужасом человека, который уже увидел за моей спиной что-то невидимое для остальных.

 Ты меня слышишь?

Ее губы дрогнули, но звука не было. Я проверил подачу кислорода. Баллон еще работал, однако стрелка почти лежала на нуле. Моего запаса едва хватало до лагеря. Внизу, под нашими ногами, лежал склон длиной в целую жизнь. И тогда я вспомнил Астану. Небольшой магазин возле дома. Желтый свет. Запотевшие окна. Тепло, которое тогда казалось таким обыкновенным, что я даже не замечал его. Перед экспедицией я набивал карманы всем, что могло дать быструю энергию: шоколадом, орехами, энергетическими гелями. А у кассы увидел гематоген темный сладкий батончик из детства и тоже бросил в корзину. Кто-то рассмеялся:  Шохан, ты Советский Союз с собой на К2 тащишь? Я усмехнулся, но батончик не выложил. Знал, сколько в нем сахара, белка и калорий. В обычной жизни  почти ничего. Здесь несколько часов форы. А несколько часов на К2 могут стоить дороже целой жизни. Я сорвал перчатку и полез во внутренний карман комбинезона. Батончик был там. Я попытался разломить его пальцами, но он промерз насквозь и стал твердым, как камень. Холод и гнев К2 сделали свое дело. Я ударил батончиком о пряжку. Безрезультатно. Кусум медленно закрыла глаза.  Нет! Смотри на меня! Я впился в батончик зубами. Челюсть пронзила боль. На второй попытке гематоген треснул, и коричневые крошки рассыпались по снегу.

 Черт!

Я посмотрел на снег, на эти крошки  и стал собирать их голой ладонью. Холод мгновенно обжег пальцы.  Бери. Ешь. Я поднес ладонь к ее лицу. Кусум смотрела на меня, но не двигалась. Она уже не могла разжать губы. Не могла жевать. Возможно, даже не понимала, что я от нее хочу. Ветер бил нам в спины. Время уходило. Тогда я положил снег с шоколадными крошками себе в рот. Холод ударил так, будто язык проткнули десятками раскаленных игл. Я зажмурился. Все внутри требовало выплюнуть снег, но я прижал язык к нёбу и заставил себя ждать. Через несколько секунд снег начал таять. Я почувствовал вкус шоколада сладкий, густой, почти домашний. На мгновение мне показалось, что я снова в Астане. В тепле. В безопасности. Мне безумно хотелось проглотить эту воду самому. Горло пересохло. Организм требовал свое. Каждая клетка кричала: «Глотай! Это твое!» Я посмотрел на Кусум. Она сидела в полуметре от меня и умирала. Я наклонился к ней. Мои губы накрыли ее губы. Я не закрыл глаз. Она тоже смотрела на меня. Это не было поцелуем. На К2 нет романтики. Нет музыки, нежности и трепета. Есть только ветер, лед и два человеческих тела, одно из которых пытается удержать другое на этой стороне. Я разжал ее губы и языком вытолкнул теплую сладкую жидкость ей в рот.  Подержи,  сказал я.  Не глотай сразу. Согрей. Потом глотай. Она не ответила.  Кусум, ты меня слышишь? Подержи во рту. Теперь глотай. Ее горло дрогнуло. Раз. Затем еще раз. Она проглотила. Через несколько секунд закрыла глаза, будто внезапный прилив энергии оказался слишком сильным. Я снова набрал снег, собрал остатки гематогена и положил все себе в рот. Опять ледяные иглы. Опять сладость, которую хотелось оставить себе. Опять ее неподвижные синие губы. Я повторил это во второй раз. Потом в третий. На третий раз Кусум закашлялась. Звук был слабым и страшным, но я едва не рассмеялся от радости. Кашель означал, что внутри нее еще кто-то борется. Она открыла глаза и едва слышно прошептала:  Спасибо, Шохан.  Поблагодаришь внизу. Вставай.  Не могу. Можешь. Я не чувствую ног. Значит, они не болят. Отличная новость. На ее лице появилась болезненная гримаса, отдаленно похожая на улыбку. Я поднял ее на ноги. Несколько секунд мы просто стояли, вцепившись друг в друга. Ветер пытался сбросить нас со склона.  Один шаг,  сказал я.  Не думай о лагере. Не думай о горе. Только один шаг. Она переставила ногу. Еще один. Второй шаг. Потом третий. Так мы и спускались. Шаг за шагом. Иногда Кусум падала на колени. Иногда падал я. Несколько раз она снова начинала отключаться, и тогда я кричал ей в лицо, ругался и обещал, что, если она умрет, я лично найду ее на том свете и убью еще раз. В конце концов она начала ругаться в ответ. Это была прекрасная музыка. Инструктор шел неподалеку. Иногда он оборачивался и смотрел на меня сквозь темные очки. Я не видел его лица, но почему-то был уверен, что он улыбается. Солнце поднялось над хребтом, однако теплее не стало. К2 вспыхнула ослепительным белым светом. Гора стояла над нами  равнодушная, огромная и безмолвная. Ей было все равно, кто мы, откуда пришли и кого любим. Она не побеждала нас и не проигрывала нам. Она просто ждала, кто ошибется первым. Через несколько часов впереди показались палатки, а еще ниже  темная крыша срубного домика. Нас встретили люди из лагеря. Кто-то подхватил Кусум. Кто-то снял с меня рюкзак. Я сделал еще несколько шагов и только тогда понял, что почти не чувствую правой руки, которой собирал шоколадные крошки. Мы вошли в домик и рухнули прямо на пол. Печь работала на полную мощность. От жара болела кожа, но это была хорошая боль,  боль возвращающейся жизни. Нам принесли горячий чай, укутали одеялами и проверили пальцы на обморожение. Я хотел подняться, но Кусум схватила меня за рукав. Не уходи,  сказала она.  Посиди со мной. Я остался. Некоторое время мы молчали. Она грела ладони о металлическую кружку и внимательно рассматривала меня, словно увидела впервые. Постепенно к ее лицу возвращался цвет. Глаза снова становились яркими  теми самыми глазами, которые еще несколько часов назад К2 почти погасила. Наконец Кусум улыбнулась:  Знаешь, теперь я понимаю всех девушек и твоих поклонниц.

Что именно ты понимаешь?

Почему каждая из них готова стать даже твоей сотой женой.

Я поперхнулся чаем.

Тебе явно не хватает кислорода.

Нет, Шок. Теперь с кислородом как раз все хорошо.

Она придвинулась немного ближе и понизила голос:  Твои губы оказались горячими даже на К2.

 Это был не поцелуй.

 Разумеется, невозмутимо ответила она.  Исключительно медицинская процедура.

Именно.

Тогда вынуждена признать: первую помощь ты оказываешь офигенно.

Я рассмеялся. Кусум не отводила глаз.  Хотелось бы когда-нибудь почувствовать твои губы в тепле. Чтобы сравнить результаты. Исключительно в научных целях. На этот раз я не нашелся с ответом. За окном ревел ветер. Где-то наверху, за облаками, стояла К2 гора, которая несколько часов назад едва нас не забрала. А здесь потрескивали дрова, пахло дымом и крепким чаем, и Кусум снова улыбалась. Я протянул ей кружку. Пей. Тебе нужно восстановиться. Ты всегда уходишь от ответа? Не всегда. Но через два часа нас ждет убийственная сауна, которую приготовили местные. Если переживем ее  вернемся к твоему научному исследованию. Она рассмеялась. И в тот момент я понял, что мы действительно спустились. Не тогда, когда увидели лагерь. Не тогда, когда сняли кошки и кислородные маски. И даже не тогда, когда вошли в теплый дом. Мы вернулись с горы только сейчас  когда снова смогли смеяться. Так завершилось наше восхождение на К2. Мы не победили гору. Такие горы вообще невозможно победить. Они позволяют тебе подняться, испытывают на обратном пути и иногда отпускают  без объяснений и гарантий. Но К2 навсегда оставила во мне вкус того утра: вкус снега, крови из прокушенной губы и дешевого гематогена, купленного в Астане. И память о трех глотках, которые отделяли смерть от жизни. Говорят, в горах каждый сам за себя. Возможно, это главный закон высоты. Но человеком ты остаешься лишь до тех пор, пока способен его нарушить.

Пятница перед Дивали.

Вчера была пятница. В Ахмедабаде этот день всегда проходит у меня иначе, словно выпадает из привычного календаря и живёт по собственным законам. Пока я завершал утренние процедуры, телефон несколько раз мигнул на столе. Значит, звонил Тешоме. Вероятно, хотел позвать меня на кофе, а заодно проверить, что нового я успел «родить» за ночь для своей статьи. Однако время уходило, и мне нужно было торопиться в город. Накануне вечером Тешоме предложил мне план, благодаря которому я мог сохранить оплату за три месяца, проведённые за пределами Ахмедабада.

Ты же писал письмо перед тем, как покинуть страну?  спросил он.

Конечно, писал.

Тогда найди его. Приложи письмо от своего департамента и составь ещё одно вежливое, спокойное, с объяснением ситуации. Думаю, тебе пойдут навстречу. С этой надеждой я и уснул. На следующий день я зашёл в SAP, чтобы поздравить коллег с наступающим Дивали и попрощаться на ближайшие четырнадцать дней. В коридоре неожиданно встретил директора департамента и решил сразу рассказать ей о своей проблеме. Сначала она возразила. Правила есть правила, документы есть документы, а университетская бюрократия, кажется, существует вне пространства и времени. Но тут я вспомнил аргументы, которыми накануне снабдил меня Тешоме, и осторожно выложил их один за другим. Директор некоторое время молчала, а потом улыбнулась:

Хорошо. После Дивали приходи с бумагами.

И я понял: айсберг сдвинулся. Выйдя из департамента, я увидел Залак. Она стояла в окружении коллег, а рядом с ней были двое детей.

Чьи это дети? спросил я.

Мои, спокойно ответила она.

А от кого?

Залак подняла палец и показала на небо.

Как у Девы Марии? уточнил я.

Мы рассмеялись. Пожалуй, только перед большими праздниками университетские коридоры наполняются такой лёгкостью, когда люди уже мысленно находятся дома, хотя их тела ещё продолжают ходить на работу. В библиотеке я нашёл Тешоме. Мы быстро переговорили и договорились встретиться в студенческом кафе, как только я вернусь из города. У выхода мне встретилась Шрути. Она направлялась к Тешоме с выражением человека, которому поручили невозможное. Этический комитет дал ей всего один день, чтобы получить номер, необходимый для публикации статьи в журнале, индексируемом в Scopus. Фактически на решение задачи у неё оставалось около двух часов. Я смотрел ей вслед и думал: интересно, как она собирается это сделать? Меня с подобным вопросом держали больше сорока дней. Но в университете время течёт странно: один человек ждёт полтора месяца, а другому предлагают решить всё до обеда. Вскоре я уже ехал в метро. На моей станции меня знали почти все: офицеры, охранники, кассиры. Они приветствовали меня, а я улыбался в ответ. Незаметно чужой город начал узнавать меня в лицо. Наверное, именно так и появляется чувство принадлежности: не с официальной регистрацией и не с получением университетского пропуска, а в тот момент, когда человек за стеклом кассы первым кивает тебе и улыбается. В мечети происходило то же самое. Я всё чаще замечал, что перестаю быть случайным посетителем. В Казахстане для меня почти невозможно было представить, что во время пятничной проповеди я буду сидеть рядом с имамом. Здесь же, в Ахмедабаде, я обычно оказывался в первом ряду. Вокруг сидели мужчины в белых одеждах, от которых исходили ароматы самых разных духов. И только я выделялся среди них в брюках и футболке, словно белая ворона среди людей в белом. Но мне сразу уступили привычное место. Я сел и стал слушать. Язык проповеди всё ещё оставался для меня чужим, однако среди незнакомых фраз я ловил арабские слова, а иногда неожиданно слышал созвучия с казахским. За спиной у меня был неплохой багаж знаний, поэтому общий смысл почти не ускользал. Мне казалось, что я понимаю процентов девяносто из того, о чём говорил имам. В такие минуты я вспоминал фильм «Тринадцатый воин» с Антонио Бандерасом. Его герой оказался среди незнакомого народа и постепенно, вслушиваясь в разговоры окружающих, начал понимать их язык. Возможно, со стороны моё положение выглядело примерно так же. Я сидел среди людей другой культуры, ловил знакомые звуки и понемногу собирал из них новый мир. После пятничного намаза я поблагодарил Творца за эту милость и направился в своё обычное кафе есть бирьяни. Это было не самое чистое место в Ахмедабаде, зато почти всегда переполненное. В моём блоге даже есть отдельная история о том, как Ибрахим из Афар впервые привёл меня сюда. Тогда я с ужасом смотрел на столы, пол, остатки еды и царивший вокруг беспорядок. Теперь же уверенно проходил внутрь и садился среди огрызков, куриных косточек и разбросанных кусочков овощей, будто возвращался в хорошо знакомое место. Наверное, привыкание к новой стране измеряется именно такими вещами. Вчера ты боишься прикоснуться к столу, а сегодня с гордостью говоришь: Здесь готовят отличное бирьяни. После обеда я купил по дороге кокосовое печенье и направился обратно в университет. Телефон уже разрывался от звонков Тешоме и Шрути. Они ждали меня в студенческом кафе. Доехав до своей станции, я открыл замок, взял велосипед и поехал через город к студенческому городку. Ахмедабад жил ожиданием Дивали. Казалось, даже воздух становился другим: люди торопились домой, магазины готовились к празднику, а университет медленно замирал. Студенческое кафе встретило меня почти полной пустотой. Был занят лишь один стол. За ним сидели Амануэль, Тешоме и Шрути. Я подошёл к ним и сказал: Вы что, официально закрываете кафе? Все рассмеялись. Шутка была почти правдой: завтра начинался Дивали, и кафе закрывалось на десять дней. От сидевших за столом пахло духами. Этот аромат напомнил мне о флаконах, которые стояли в моей комнате. Один парфюм был из Дохи, другой мне подарил Ахмад из Басры. Они словно не собирались заканчиваться, но я упрямо пользовался ими каждый день и наконец израсходовал до последней капли. Оставался только одеколон, подаренный сыном ещё в 2024 году, перед моим отъездом в Индию. Уже подходил к концу 2026 год, а он всё ещё был со мной. Я продолжал беречь и одновременно использовать его. У меня есть простое правило: прежде чем покупать новое, нужно закончить старое. Но этот одеколон был не просто старой вещью. Иногда один знакомый запах способен вернуть человека домой быстрее любого самолёта. Через некоторое время в кафе пришёл Масуд. Он уже завершил обучение и получил подтверждающие документы. Я смотрел на него и искренне радовался. Среди моих эфиопских друзей именно ему учёба далась тяжелее всего. За это время он почти потерял зрение на один глаз, у него выпали волосы, были и другие испытания, о которых он не всегда рассказывал. Но, несмотря ни на что, Масуд закончил обучение. Теперь он сидел рядом с нами, держа в руках документы, и я пытался представить, что он чувствует. Передо мной был человек, прошедший долгий путь почти с одним глазом, но не позволивший обстоятельствам остановить себя. Для меня он был настоящим воином. Не тем, кто громко говорит о своей силе, а тем, кто молча поднимается после каждого удара и продолжает идти. Вскоре к нам приблизилась Алемсахай. Между собой мы называли её Мурембо, но Шрути недавно придумала ей новое имя Sugar Mummy. Причина была проста: Алемсахай была старше большинства из нас, ей было около пятидесяти двух лет. Однако возраст не мешал ей так же упорно идти к своей цели, получить докторскую степень. Мы были очень разными. Мы приехали из разных стран, говорили на разных языках, исповедовали разные традиции и несли за плечами разные истории. У кого-то дома оставались дети, у кого-то родители. Кто-то боролся с болезнью, кто-то с деньгами, кто-то с одиночеством, кто-то с бесконечными письмами, разрешениями и требованиями комитетов. Но цель у нас была одна: однажды стать обладателями научной степени и увидеть перед своим именем заветное «доктор». Тем временем кафе действительно начало закрываться. Работники убирали стулья, протирали столы и готовили помещение к десятидневной тишине. И тут появилась Ридхи нарядная, в красивом платье. Она поздравила нас с Дивали, а затем спросила меня:

Не хочешь зайти к бывшему директору?

Я посмотрел на ребят. Они продолжали сидеть за столом, разговаривать и пить чай. Можно было отказаться и остаться с ними. Но я понял, что настал подходящий момент сказать простое человеческое «спасибо». Когда-то именно эта женщина помогла решить мою проблему с общежитием. Благодаря ей я раньше других смог переселиться в нормальные условия. Такие вещи нельзя забывать, даже если проходит время, меняются должности и появляются новые заботы.

Хорошо, зайду, ответил я.

В её кабинете, как всегда, было многолюдно. Вокруг сидели девушки и парни, кто-то что-то обсуждал, кто-то ждал своей очереди. Я открыл коробку кокосового печенья и начал угощать всех, поздравляя с Дивали. Люди улыбались и благодарили. Хотя за каждой улыбкой, как мне кажется, всегда скрывается ещё какая-то история, которую мы не знаем. Директор внимательно посмотрела на меня и вдруг сказала:

Ты, кажется, из Вьетнама?

Я даже растерялся.

Какой Вьетнам? Я же из Казахстана!

Да-да, из Казахистана, поправилась она.

Не из Казахистана, а из Казахстана, ответил я.

Снова раздался смех.

Перед уходом я показал нескольким ребятам свой канал и блог. Кто-то сразу подписался, кто-то пообещал прочитать позже. Затем я вернулся к друзьям. Мы сидели за последним незакрытым столом, пили чай и смотрели на Мурембо. Она только что получила подтверждение: её статья опубликована в журнале, индексируемом в Scopus. Это было большое достижение. Для любого докторанта публикация в Scopus не просто строка в отчёте. Это месяцы работы, исправлений и ожидания. Это письма без ответа, замечания рецензентов, бессонные ночи, сомнения и страх, что всё придётся начинать заново. Но в тот вечер Мурембо улыбалась. Вокруг неё закрывалось кафе. Работники поднимали последние стулья и гасили свет. Университет уходил на каникулы, Ахмедабад готовился зажечь огни Дивали, а мы всё ещё сидели вместе: казахстанец, индийцы, эфиопцы и люди из других уголков мира. Кто-то уже закончил свой путь, как Масуд. Кто-то только боролся за публикацию, как Шрути. Кто-то, как я, собирал бумаги и надеялся, что после праздника бюрократический айсберг действительно продолжит движение. Кто-то, как Мурембо, наконец держал в руках доказательство того, что годы труда были не напрасны. Я смотрел на них и думал: возможно, докторская степень начинается вовсе не с научной темы и заканчивается не защитой диссертации. Она состоит из таких вот пятниц — из звонков друзей, чашек чая, чужих советов, официальных писем, маленьких побед и людей, которые в нужный момент оказываются рядом. У каждого из нас была своя страна, своя боль и своя дорога. Но в тот вечер, за последним столом закрывающегося кафе, мы были одной командой. А впереди нас ждали Дивали, десять дней тишины и новые испытания. Но пока над Ахмедабадом зажигались первые праздничные огни, нам казалось, что всё обязательно получится.

Цена слова «дружба».

 

За эти несколько дней произошло столько событий, что я даже не приближался к своему блогу. Всё моё время поглотили статьи для Scopus причём не одна, а сразу несколько. Не успел я разобраться с первой статьёй, как уже взялся за вторую. Тешоме терпеливо читал мои тексты и поправлял меня, когда я допускал грубые ошибки. Иногда он смотрел на меня с лёгким недоумением и повторял:

Написал  и забудь. Теперь занимайся тезисом.

Я соглашался, кивал, закрывал документ… а через некоторое время снова открывал другую статью. В такие дни мои мысли целиком переселялись в текст. Они жили между абзацами, прятались в сносках и спорили друг с другом в списке литературы. Я просыпался со статьёй в голове и засыпал, продолжая мысленно переставлять предложения. Казалось, ещё немного и вместо обычных слов я начну разговаривать академическими терминами. К счастью, время от времени появлялась Шрути и спасала нас от окончательного превращения в приложения к ноутбукам. Она звала нас пить чай или выходить на прогулку. И я постепенно понял: когда живёшь в настоящей академической среде, твоя жизнь меняется кардинально. Ты существуешь рядом с ноутбуком и собственными мыслями. Иногда выходишь на пробежку не ради спортивных достижений, а просто для того, чтобы тело окончательно не развалилось, пока разум покоряет научные журналы. В один из таких напряжённых дней я неожиданно написал Шрути, что не поеду в Дели. Написал резко, почти ничего не объяснив. Она, конечно, обиделась. Позже я увидел её вместе с Тешоме, но не подошёл к ним и даже не поздоровался. Тогда обиделся уже Тешоме. В итоге мы снова оказались за одним столом в столовой и начали разбирать произошедшее по пунктам. Наш разговор напоминал обсуждение сложной научной гипотезы:

Почему ты так поступил?

Что именно тебя задело?

Почему мы настолько разные?

Я честно объяснил, что дело было не в Шрути и не в нём. Причина заключалась во мне самом и в тех внутренних правилах, по которым я привык жить. Я сказал, что человек с моей репутацией и моими обязательствами не всегда может позволить себе просто уехать в Дели, пить и гулять, забыв обо всём остальном. Мы здесь иностранцы. На нас смотрят, нас оценивают, а иногда по нашему поведению делают выводы не только о нас самих, но и о наших странах. Поэтому, хотим мы того или нет, приходится соблюдать правила, которые мы однажды обязались принять. Вечером я долго думал о нашем разговоре, а затем попытался написать Шрути сообщение. Мне хотелось объяснить, почему я не умею мгновенно сближаться с людьми и почему иногда отступаю назад именно тогда, когда от меня ждут шага навстречу. В Индии меня удивляет одна особенность. После первого знакомства и первой чашки чая человек может крепко пожать мне руку и радостно сказать:

Теперь мы друзья!

Я улыбаюсь в ответ, но внутри думаю: «Какие же мы друзья? Мы знакомы меньше часа». Возможно, здесь слово «друг» звучит легче и свободнее. Оно появляется так же естественно, как стаканчик горячего масала-чая: стоит только протянуть руку и он уже твой. Но я вырос с другим пониманием дружбы. Для меня это слово имеет вес. Оно требует времени, доверия, испытаний и совместно пережитых событий. Мне трудно назвать другом каждого, с кем я однажды пил чай или прогуливался по университетскому кампусу. Я знаю цену этому слову и потому не могу раздавать его всем подряд, словно мелочь у чайной лавки. Шрути, я знаю, что ты подписана на этот блог и, скорее всего, однажды прочитаешь эти строки. Возможно, сейчас ты снова обидишься или решишь, что я слишком серьёзен. Но если не сегодня, то через некоторое время ты обязательно меня поймёшь. Например, когда тебе исполнится сорок пять. Ха-ха-ха! Мы разные не только потому, что принадлежим к разным культурам. Между нами есть разница в возрасте, жизненном опыте, характере и темпераменте. То, что для одного кажется лёгким и естественным, для другого может быть серьёзным внутренним решением. Мы будто смотрим на одну дорогу из разных окон: видим одни и те же деревья, но замечаем совершенно разные детали. Есть в Индии ещё одна привычка, которую я наблюдал уже не раз. Представьте: несколько человек сидят вместе, и к ним подходит кто-то, знакомый только с одним участником компании. Он приветствует именно своего знакомого, разговаривает только с ним, словно остальных людей за столом просто не существует. Каждый раз я невольно удивляюсь. В казахской культуре, войдя в помещение или приблизившись к компании, ты сначала поприветствуешь всех присутствующих, а уже потом отдельно обратишься к знакомому. Для нас это не просто формальность, а знак уважения к каждому человеку, находящемуся рядом. Такие мелочи особенно ясно показывают, насколько мы разные. Иногда культурные различия скрываются не в больших традициях, национальных праздниках или религиозных обычаях. Они проявляются в обычном рукопожатии, в приветствии, в приглашении выпить чай и даже в том, как быстро мы решаем назвать другого человека другом. Наверное, жизнь за границей именно этому и учит: не только замечать чужие привычки, но и внимательнее присматриваться к собственным. Здесь я постепенно узнаю Индию, но одновременно заново открываю Казахстан и самого себя. А пока моя жизнь по-прежнему умещается между ноутбуком, научными статьями, редкими пробежками, прогулками с друзьями или пока ещё просто хорошими знакомыми и чашкой горячего масала-чая. Возможно, настоящая дружба именно так и начинается. Не с громких слов и уверенного заявления: «Теперь мы друзья», а с долгого разговора в университетской столовой, во время которого люди честно пытаются понять, почему они настолько разные и всё-таки продолжают сидеть за одним столом.

Дорога, которая смотрит на меня.

 

Вчера я сидел в своей комнате и смотрел на YouTube передачи об Индии. Их снимали украинские блогеры, но содержание оказалось поверхностным и односторонним. Чем дольше я смотрел, тем больше вопросов возникало у меня не столько к авторам, сколько к самому себе. В какой-то момент я невольно задумался: правильно ли я поступил, когда оставил работу и приехал сюда учиться? Я начал считать упущенный заработок. Цифры складывались в неприятную картину. Если бы я продолжал работать, то, возможно, уже мог бы купить квартиру еще одну если не в Алматы, то в Астане. У меня были бы стены, ключи, и ощущение определённости. А здесь у меня была комната в Ахмедабаде, незаконченная диссертация, статья для Scopus и дорога, правильность которой я всё чаще ставил под сомнение. Именно в этот момент мне написала Шрути. Она сообщила, что готовит для нас поездку в Дели. По её словам, всё должно было получиться великолепно: прогулки, встречи, съёмная квартира, музыка, вечеринки. Она уже мысленно находилась там, в шумной столице, среди огней, разговоров и ночных улиц. Я разрушил её планы одним сообщением: «Я не поеду». Почти сразу мой WhatsApp начал наполняться вопросами.

«Что с тобой происходит?» «Почему с тобой так сложно что-либо планировать?» «Как можно за один день несколько раз менять решение?»

Я ответил просто: «Я приехал учиться. Мне нужно закончить статью для Scopus и дописать диссертацию, а не гулять». Это была правда, но не вся. На самом деле меня останавливала не только учёба. Шрути планировала снять квартиру, где собирались пить, танцевать и веселиться. Возможно, кто-то назвал бы это обычным отдыхом. Но я никогда не любил такие посиделки. Всё начинается легко: музыка, смех, несколько безумных поступков, которые утром кажутся безобидными. А заканчивается иногда совсем иначе. История знает немало случаев, когда человек даже не пил и не делал ничего плохого, но в итоге всё равно оказывался виноватым, просто потому, что находился рядом. Бережёного Бог бережёт. Поэтому в Индии я стараюсь избегать вечеринок, особенно тех, где алкоголь стирает границы, а случайное решение может изменить жизнь. Мой внутренний фокус сместился. Лет десять назад я, возможно, прыгал бы от счастья, получив такое предложение. Тогда мне казалось, что свобода, это когда можешь сорваться и уехать куда угодно. Теперь свобода для меня, это способность вовремя сказать «нет». Мне хотелось бы приехать в Дели иначе: спокойно гулять по городу, рассматривать улицы, заходить в интересные места и вкусно есть. Причём чистота для меня стала не просто бытовым требованием, а почти культом. Мне важно, чтобы стол, посуда и кухня блестели. Чтобы еда приносила не тревогу, а наслаждение. Именно поэтому я стал избегать забегаловок, а иногда даже ресторанов. Домашняя еда обрела для меня особое значение. В ней я вижу нечто большее, чем просто способ утолить голод. В ней есть достоинство, забота, доверие и какая-то тихая благородность. И это касается не только Индии. Вернувшись в Казахстан, я, вероятно, тоже буду всё чаще выбирать домашний стол вместо кафе. Все эти мысли наложили на меня тяжёлый отпечаток. Вчера, вернувшись из магазина, я просто лёг в комнате и продолжил бессмысленно листать YouTube. Я слушал один негативный рассказ за другим, словно намеренно искал подтверждение своим сомнениям. Иногда человек не замечает, как начинает подкармливать собственную тревогу. Ему плохо, и вместо того чтобы открыть окно, он задёргивает шторы ещё плотнее. В магазине я случайно встретил директора ICCR с женой. Увидев меня, он заметно удивился. По его лицу можно было подумать, что перед ним появился человек, которого давно считали пропавшим. А я подумал: хорошо, что мы встретились. Пусть хотя бы увидит, что я нахожусь в Ахмедабаде. А то, наверное, там уже решили, что я постоянно путешествую где-то за пределами города а возможно, и за пределами Индии. Эта короткая встреча почему-то напомнила мне Ливию. Когда до окончания учёбы там оставалось совсем немного, меня тоже начинало колбасить. Хотелось всё бросить и уехать. Особенно тяжело становилось, когда обучение оставляли ребята, с которыми мы начинали вместе. Каждый их отъезд будто давал мне разрешение сдаться. Здесь, в Индии, рядом нет таких людей. Никто не собирает вещи у меня на глазах и не говорит: «Всё, я больше не могу». И всё же во мне снова возникает то же чувство. Только теперь я хочу бежать не от учёбы. Я устал от постоянного внимания. От ощущения, что всё время нахожусь среди людей, взглядов, разговоров и чужих ожиданий. Я начал задыхаться в толпе и искать одиночество. Мне всё реже хочется кому-либо писать, звонить, что-то объяснять или доказывать. Хочется закрыть дверь, выключить телефон и хотя бы ненадолго остаться человеком, от которого никто ничего не ждёт. Но даже в одиночестве от себя не спрячешься. Вчера написала супруга. Она рассказала, что наша дочь боится, будто я найду в Индии да и в обще в Мире другую женщину, разведусь и больше не вернусь. Дочь сказала, что хочет жить вместе с мамой и со мной. На первый взгляд это был обычный детский страх. Но её слова остановили меня. Наверное, у детей действительно могло сложиться впечатление, что я здесь не учусь, а беззаботно провожу время. Мой YouTube, фотографии и социальные сети пестрят кадрами с разными девушками, встречами, поездками и мероприятиями. Для меня каждый такой снимок короткий эпизод, случайная встреча или часть публичной жизни. Но дети не знают контекста. Они видят только картинку и сами придумывают продолжение. И я впервые попытался посмотреть на себя их глазами. Что они видят? Отца, который уехал далеко. Который редко бывает дома. Который появляется на фотографиях рядом с незнакомыми людьми и рассказывает о чужой стране. Отца, который говорит, что всё это делает ради будущего, но постепенно превращается в человека из телефона. Эта мысль оказалась тяжелее всех подсчётов. Потерянные деньги ещё можно заработать. Квартиру можно купить позже. Статью можно переписать, диссертацию закончить, а неудачную поездку отменить. Но детское доверие нельзя отложить на потом, как незавершённую главу. Я лежал в комнате, смотрел в тёмный потолок и думал: куда я вообще иду? Нужна ли мне эта дорога? И если нужна, то кем я стану, когда дойду до её конца? За окном продолжал шуметь Ахмедабад. По улице проезжали машины, где-то лаяли собаки, в соседних комнатах разговаривали студенты. Жизнь двигалась дальше, не требуя от меня немедленного ответа. Я понял только одно: мне не хотелось бросать учёбу. Мне хотелось вернуть смысл тому, ради чего я начал этот путь. Я приехал сюда не для бесконечных фотографий, вечеринок или доказательств собственной свободы. Я приехал закончить работу, которая когда-то казалась мне важной. Но по дороге я слишком увлёкся внешним шумом и перестал слышать главное: каждый мой выбор касается не только меня. Вчера ночью я выключил YouTube. В комнате сразу стало непривычно тихо. Я взял телефон, открыл переписку с супругой и долго смотрел на пустое поле для сообщения. Хотелось написать дочери что-нибудь простое и убедительное: что папа её любит, что обязательно вернётся, что никакая другая жизнь не сможет заменить ему семью. Но слова казались слишком лёгкими. Поэтому я решил, что сначала должен изменить не сообщение, а собственное поведение. Я отложил телефон, открыл ноутбук и нашёл незавершённую статью. Белый экран уже не казался мне символом бессмысленно потерянных месяцев. Теперь это была дверь, которую следовало наконец закрыть за собой, чтобы вернуться домой не беглецом и не проигравшим, а человеком, доведшим начатое до конца. Мой путь всё ещё вызывал вопросы. Но, возможно, дорога и не обязана постоянно убеждать нас в своей правильности. Иногда она просто смотрит на человека и ждёт, сумеет ли он вспомнить, ради кого и ради чего однажды сделал первый шаг.