За моей спиной.

Я проснулся раньше будильника и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь к незнакомой тишине гостиничного номера. У каждого города своё утро: где-то оно начинается с автомобильных гудков, где-то с криков уличных торговцев, а здесь свет просто медленно просачивался сквозь шторы, словно Гонконг ещё не решил, стоит ли ему окончательно просыпаться. Я умылся, оделся и спустился в лобби. Люди здесь казались другими. Не лучше и не хуже, просто другими. Они говорили на разных языках, по-разному держали чашки, по-разному торопились и даже молчали каждый по-своему. Я смотрел на них и думал: какой всё-таки удивительный мир. Нас миллиарды, но природа словно принципиально отказывается повторять человека дважды. У входа в ресторан меня остановила девушка.

Номер вашей комнаты?

Четыреста четырнадцать.

Она нашла номер в списке, улыбнулась и пропустила меня в зал. Как всегда, я взял яичницу и кефир. За последние два года начал понемногу привыкать к кофе, хотя особенного удовольствия в нём всё ещё не находил. Исключением оставалась Аддис-Абеба. Там Тешоме однажды угостил меня настоящим эфиопским кофе.

Попробуй, сказал он, внимательно наблюдая за моей реакцией. Я сделал глоток и сразу почувствовал разницу. В том кофе была не только привычная горечь. В нём ощущались земля, дым, терпение и какая-то древняя память. Словно напиток прошёл через столетия, прежде чем попасть в маленькую чашку передо мной. Позавтракав, я открыл Google Maps и проверил расстояние до места проведения 19th PhD Colloquium on Design Research. Коллоквиум проходил в Chiang Chen Studio Theatre, Block A, School of Design, The Hong Kong Polytechnic University, Hung Hom, Kowloon, Hong Kong. Моё выступление было связано с дизайном логистических систем и визуализацией транспортных коридоров. Формально тема относилась к проектированию, но за схемами маршрутов и диаграммами перемещения грузов скрывались политика, экономика и борьба за влияние. Логистика вообще редко бывает только логистикой. Иногда линия на карте сообщает о международных отношениях больше, чем длинная дипломатическая речь. Судя по карте, дорога была несложной. Я взял велосипед и спокойно направился в сторону Hung Hom. Гонконг нравился мне своей энергией. Он не просто жил, он двигался одновременно во всех направлениях. Над улицами тянулись эстакады, между высотными зданиями мелькали автобусы, а пешеходные переходы на несколько секунд превращались в стремительные человеческие реки. Здесь всё будто находилось в постоянном движении: деньги, люди, идеи, товары и чужие надежды. Вскоре передо мной появилось здание Hong Kong Polytechnic University. У входа в Chiang Chen Studio Theatre стоял большой баннер: The 19th PhD Colloquium on Design Research, Building Translational Design Knowledge. Я остановился перед ним на несколько секунд. Такие баннеры давно стали для меня пограничными знаками. За ними начиналась особая территория академического мира, со своими правилами, условностями, осторожными формулировками и людьми, которые способны двадцать минут спорить о значении одного термина. За регистрационным столом сидела девушка. Я предъявил документы. Она долго перебирала бумаги, несколько раз сверилась с экраном компьютера, а затем подняла на меня озадаченный взгляд.

Вы из CMU? Но почему здесь указано Gujarat University?

Я улыбнулся. За последние годы этот вопрос мне задавали так часто, что ответ давно стал частью моей официальной биографии. Посмотрите внимательнее. Рядом с Gujarat University также стоит эмблема University of Nottingham Malaysia. Она снова посмотрела на документы.

То есть вы представляете несколько университетов?

Я провёл в этих университетах по году. У нас была своя академическая программа. Поэтому мои выступления связаны сразу с несколькими вузами. Девушка внимательно изучала бумаги, будто пыталась превратить мою биографию в одну понятную прямую линию. Но моя жизнь давно перестала быть прямой. Наконец она выдала мне бейдж.

Ваше выступление будет между десятью сорока пятью и одиннадцатью тридцатью.

Благодарю.

Я прикрепил бейдж и вошёл в зал. Внутри всё было знакомо: приглушённый свет, большой экран, кафедра, ряды кресел и участники из разных стран. На столах лежали программы коллоквиума, стояли бутылки с водой и таблички с именами выступающих. Кто-то проверял презентацию, кто-то обменивался визитками, а кто-то уже пытался определить, с кем необходимо познакомиться до окончания мероприятия. Среди участников я увидел доктора Изабель из Испании. Когда-то мы пересекались в Момбасе. Она сразу узнала меня и подошла с такой радостью, словно между нашими встречами прошла не целая вечность, а несколько дней.

Шохан! Где доктор Ахмад? Почему он не приехал?

Сейчас он в Ираке. Но должен присоединиться к нам не позднее января 2027 года. Изабель взяла меня за руку и повела в дальний угол зала.

Я хочу тебя кое с кем познакомить. Там стоял мужчина лет пятидесяти пяти. Высокий, спокойный, с внимательным выражением лица. Чем-то он напомнил мне бывшего шефа, не внешностью, а манерой смотреть на собеседника так, словно каждое слово следовало сначала взвесить. Он был родом из Персидского залива. Мы поздоровались, и Изабель сразу начала рассказывать обо мне:

Шохан аспирант. Мы познакомились в Момбасе в 2025 году. Прекрасное было время. И, кстати, он арабист. Мужчина удивился или сделал вид, что удивился, и протянул руку.

Ахлян уа сахлян.

Я ответил ему по-арабски.

Теперь его удивление выглядело настоящим.

Где вы изучали арабский язык?

В Ливии.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, словно за этим коротким ответом увидел целую дорогу: жаркий воздух, пыль, белые стены, минареты и годы, о которых невозможно рассказать одной фразой.

Выпьем кофе?

После коллоквиума обязательно. А сейчас я хотел бы посмотреть сцену и понять, после кого выступаю.

Какова ваша тема?

Мой основной исследовательский интерес, мягкая сила азиатских тигров. Но сегодняшний доклад посвящён дизайну логистических систем и транспортных коридоров.

Неожиданное сочетание.

На карте маршруты выглядят просто линиями. Но каждая линия означает чьи-то интересы, ресурсы и политическое влияние. Меня интересует, как дизайн помогает увидеть то, что обычно остаётся скрытым за цифрами. Он пожелал мне успеха и предложил после конференции пообедать вместе. Я посмотрел на Изабель.

Если она присоединится, то почему бы и нет? Не успел я отойти, как позвонила Элеонора. Её лицо появилось на экране вместе с выражением, которое не обещало ничего хорошего.

Каким образом ты вообще оказался в Гонконге?

Давай не будем сейчас выяснять отношения. Я скоро выступаю.

Но остановить Элеонору было трудно.

Мы должны были выступать вместе! Какую тему ты взял?

Твою. Логистика.

А данные?

Тоже твои.

Прекрасно.

Выступаю я, но в публикации ты указана соавтором. Она молча посмотрела на меня, затем показала в камеру средний палец и отключилась. Я ещё несколько секунд держал телефон в руке. Неплохое начало, подумал я. И превосходная поддержка перед выступлением. Когда человек впервые выходит к публике, у него подкашиваются колени, пересыхает во рту, а голос начинает жить отдельной жизнью. Но когда за два года за плечами накапливается около сотни выступлений, появляется внутреннее знание: ты уже представляешь, как всё пройдёт. Свои первые доклады я читал по бумаге, почти не поднимая головы. Позже было смешно пересматривать записи, когда мы разбирали ошибки в классе: неподвижная поза, испуганный взгляд, одинаковая интонация. Казалось, выступал не человек, а плохо настроенная программа. Не скажу, что стал великим оратором. Но начало доклада давно превратилось для меня в хорошо выученную молитву: Дамы и господа, профессора и докторанты, уважаемые студенты и гости конференции. Меня зовут Шохан. Я родом из Гянджи, по национальности казах и представляю департамент международных отношений… После этого следовало название темы. Эти слова произносились почти самостоятельно, как сура, которую многократно читаешь во время намаза. Начало и завершение сохранялись, менялось только содержание между ними. Иногда я чувствовал себя стюардессой Air Astana, которая несколько раз в день на трёх языках повторяет правила безопасности. Наконец подошла моя очередь. На экране появился первый слайд: Designing Logistics Corridors: Infrastructure, Connectivity and Soft Power in Asia. Я поднялся на сцену. У каждого выступающего есть собственные маленькие приёмы, о которых он не рассказывает другим. Свои способы справиться с волнением, занять пространство и поймать внимание аудитории. Были такие приёмы и у меня. Я взял микрофон и начал привычное приветствие на английском языке. Представился, назвал университеты и тему исследования. Затем решил нарушить заведённый порядок и перешёл на арабский: И отдельное приветствие доктору Алаа Юнусу Мохаммеду, который сегодня находится в этом зале. По аудитории прокатилось лёгкое оживление. Я снова перешёл на английский и продолжил доклад. На экране появлялись карты портов, железнодорожных линий и морских маршрутов. Один слайд сменял другой. Я говорил о дизайне логистических систем, транспортных коридорах, инфраструктурной связанности и о том, как государства превращают дороги, порты и технологии в инструменты влияния. Но где-то на заднем плане сознания представлял, как Элеонора и Кусум следят за трансляцией. Одна злится, другая празднует свою короткую победу, а я оказываюсь инструментом в руках двух молодых женщин. От этой мысли мне не становилось ни смешно, ни грустно. Я просто продолжал говорить. После завершения доклада посыпались вопросы:

Можно ли считать инфраструктурный дизайн формой политической коммуникации?

Как ваши расчёты учитывают человеческий фактор?

Не превращается ли транспортный коридор в инструмент зависимости?

Насколько применима предложенная модель к современным кризисам?

Отвечать прямо было невозможно, но и молчать выглядело бы глупо. Приходилось использовать проверенные формулировки: За каждым расчётом стоят люди и исследовательские коллективы. Все источники представлены на слайдах. Эти цифры не взяты с потолка… Были вопросы, слишком тесно связанные с современной политической ситуацией. Ответы на них неизбежно становились осторожными и обтекаемыми. Исследователь может анализировать происходящее, сопоставлять данные и выявлять закономерности, но окончательный приговор истории выносит не он. На этом моё выступление завершилось. Я спустился со сцены и вернулся на своё место. Сидевший рядом молодой человек слегка поклонился одними глазами. Я ответил ему улыбкой. Затем достал телефон. На экране было сообщение от жены. Я написал ей: «Всё сделал, любовь моя». Ответ пришёл почти сразу: «Я знаю». Всего два слова. Наверное, со стороны они могли показаться сухими. Но за ними стояло больше, чем за десятками торжественных признаний. Многие думают: если я редко пишу о жене, значит, чувства исчезли, а дорога между нами давно заросла травой. Придётся их огорчить, это не так. Мне вообще не нравится слово «жена». В нём иногда слышится что-то слишком официальное, будто речь идёт о семейном статусе в анкете. Я предпочитаю говорить: родной человек. Потому что именно эта девушка, а затем женщина, стояла за моими успехами. И продолжает стоять до сих пор. Когда другие сомневались, смогу ли я чего-нибудь добиться, её вера оставалась полной и спокойной. Она верила в меня даже тогда, когда моей собственной веры едва хватало до следующего утра. Поэтому, когда я стараюсь кому-то помочь, поддерживаю девушек и сокурсниц добрым словом или протягиваю руку человеку, оказавшемуся в трудной ситуации, каждая из них знает: существует граница, которую я стараюсь не переходить. Не потому, что мне приказано. Потому что за моей спиной стоит родной человек. Я убрал телефон и посмотрел на сцену, где уже готовился следующий докторант. На экране появилось новое название исследования, в зале приглушили свет, и научный мир снова пришёл в движение, будто моего выступления никогда не было. Но я знал: ещё одна точка на карте пройдена. Ещё один зал. Ещё один город. Ещё одно утро, начавшееся в комнате 414 и завершившееся двумя простыми словами: Я знаю.

Гостеприимство семьи Мандреси.

Мы сидели в огромном холле дома семьи Мандреси. За высокими окнами мерцал вечерний Гонконг, город стеклянных башен, огней и непрерывного движения. Отсюда, из просторной гостиной, он казался почти беззвучным: автомобили скользили по далёким улицам, в окнах небоскрёбов зажигались тысячи жизней, а над бухтой дрожали разноцветные отражения. Сам дом словно существовал между несколькими мирами. Современный гонконгский интерьер соседствовал с вещами, привезёнными с Мадагаскара: деревянными фигурками, плетёными панно, яркими тканями и семейными фотографиями. Родители Кусум давно переехали в Гонконг, но их далёкая родина продолжала жить здесь в деталях, запахах кухни и особом отношении к гостю. Отец Кусум, мистер Мандреси, повернулся ко мне:

Для нас будет честью принять в своём доме сокурсника Кусум. Вы можете остановиться здесь. Комната для вас найдётся.

Я поблагодарил его, стараясь, чтобы отказ не прозвучал невежливо. Это очень великодушно с вашей стороны, мистер Мандреси. Но гостиница уже оплачена на два дня. Кроме того, мы люди подотчётные: университет должен знать, где я нахожусь. Он понимающе кивнул. Тогда через два дня я сам заберу вас из гостиницы. Поживёте у нас и узнаете, что такое настоящее малагасийское гостеприимство. На этот раз ломаться я не стал. Когда ещё мне представится возможность увидеть Гонконг не из окна отеля и не глазами туриста, а изнутри дома семьи, которая пустила меня в свою жизнь? Я согласился. В этот момент в холл вошла мать Кусум, миссис Ханитра. В руках она держала небольшую коробку. Я сразу узнал логотип Sony и понял, что внутри лежит портативный плеер. Она подошла ко мне и протянула подарок.

Это вам.

Я удивлённо улыбнулся:

Большое спасибо. Но право же, не стоило…

Миссис Ханитра ничего не ответила. Несколько мгновений она внимательно меня рассматривала, словно подарок был только началом разговора.

Вы ведь женаты? спросила она.

Женат.

Её взгляд переместился на мою левую руку.

Но кольца у вас нет.

Я посмотрел на свои пальцы, будто сам только сейчас это заметил. В моём возрасте кольцо уже ничего не доказывает, ответил я. Главное, что сердце давно занято. На лице миссис Ханитры появилась сдержанная улыбка. А я почувствовал взгляд сестры Кусум. Она сидела чуть в стороне и смотрела на меня с тёплым, почти заговорщическим выражением, словно я только что прошёл какую-то невидимую семейную проверку. Тем временем в соседней комнате накрывали стол. Оттуда доносился запах специй, запечённого мяса и густого соуса. Особенно отчётливо пахло бараниной. Этот аромат невозможно было спутать ни с чем. Я старался поддерживать разговор, но взгляд всё чаще предательски поворачивался в сторону дверей.

Мистер Мандреси заметил это. Думаю, пора переходить к столу. В столовой меня ждала картина, достойная торжественного приёма. Белоснежная скатерть, фарфоровые тарелки, сверкающие бокалы, а возле каждого места, целая армия приборов: вилки, ложки и ножи разных размеров. Я невольно вспомнил «Титаник» и героя Ди Каприо простого парня, который неожиданно оказался среди высшего общества. Правда, у меня имелось небольшое преимущество. Когда-то в Карнеги-центре нам объясняли тонкости столового этикета. До тех занятий я наивно полагал, что достаточно знать, в какой руке держать нож, а в какой вилку. Но выяснилось, что цивилизованное поедание ужина представляет собой целую науку, где у каждого прибора своё назначение, время и почти собственный характер. Однако изображать из себя знатока светских тонкостей я не собирался. Мне показали ванную комнату. Я вымыл руки, вернулся и занял предложенное место. Первую порцию положили мне. На тарелке лежала баранина с румяной корочкой, окружённая овощами и густым ароматным соусом. Я сидел и ждал. Миссис Ханитра мягким жестом предложила мне начинать:

Ешьте, пожалуйста. Вы ведь с дороги.

Но я не притронулся к еде, пока блюда не поставили перед всеми. В казахской культуре первым начинает старший,  пояснил я. Поэтому я подожду хозяина дома. Мистер Мандреси посмотрел на меня с одобрением, взял приборы и приступил к еде. Только тогда начал и я. Если говорить честно, в этой компании я чувствовал себя не совсем свободно. Мне казалось, что меня рассматривают, оценивают, пытаются понять, почему Кусум так много обо мне рассказывала. Но ради неё я держался спокойно и даже старался соблюдать все правила. Я взял нож и принялся резать мясо. Баранина не поддавалась. Я изменил угол. Надавил сильнее. Кусок скользнул по тарелке и едва не задел соусницу. Я попробовал ещё раз осторожнее, но с тем же результатом. В какой-то момент мне надоело изображать человека, который родился со знанием этикета. Я отложил нож, взял косточку рукой и откусил мясо. И тут весь окружающий мир перестал иметь значение. Какое же это было блаженство! Под запечённой корочкой скрывалось нежное и сочное мясо. Специи раскрывались одна за другой: сначала острые, затем сладковатые, потом тёплые и дымные. Вкус растекался по рту, и мне стало совершенно безразлично, что подумают родители Кусум, её сестра и всё высшее общество Гонконга вместе взятое. Я ел с аппетитом человека, который наконец перестал сдавать экзамен и просто наслаждался ужином. После трапезы я, конечно, не стал рыгать, хотя слышал, что в некоторых семьях подобное считается комплиментом хозяйке. Решил, что искренней благодарности будет вполне достаточно. Живот я набил основательно и чувствовал себя человеком, только что одержавшим важную победу. Когда пришло время уезжать, я ещё раз поблагодарил мистера Мандреси и миссис Ханитру за прекрасный день и попросил отвезти меня в гостиницу. По дороге за окном снова появился вечерний Гонконг. Над улицами светились вывески, по тротуарам текли людские потоки, между небоскрёбами проносились двухэтажные автобусы. Но теперь город уже не казался мне совершенно чужим. Где-то среди его бесчисленных огней находился дом, в котором для меня приготовили комнату. Вернувшись в номер, я первым делом позвонил Кусум. Она появилась на экране улыбающаяся, будто заранее знала, какой вопрос я задам.

Что это было? произнёс я вместо приветствия.

Кусум рассмеялась:

Рассказывай всё! Как была одета мама? А сестра? Что вам подали? О чём говорил отец? Ты видел мою собаку? Тебя водили в мою комнату? Вопросы сыпались один за другим. Я отвечал по мере своих скромных познаний, а она слушала так внимательно, словно я вёл прямую трансляцию из её собственного дома.

Наконец я поднял руку:

Ладно, вижу, тебе очень весело. Но давай в следующий раз без подобных сюрпризов. И объясни: зачем твоя мама подарила мне плеер? Кусум пожала плечами:

Потому что твой плеер я тебе не верну.

Вот как?

Теперь у тебя есть новый. Загружай туда всё, что хочешь, а я буду слушать твою музыку.

Она помолчала, а затем добавила: Знаешь, я ведь не понимаю слов, но мне понравилась группа «МузАРТ». Особенно песня «Сағындым Алматымды». Я улыбнулся:

Хорошо. Когда прилетишь в Казахстан, я тоже устрою тебе квест. Посмотрим, как ты справишься. Она показала мне язык.

И что ты сделаешь? Повезёшь Эленору в Бурабай, а я буду там ходить за вами и плакать?

Я сразу помрачнел и отключил звонок. Телефон тут же зазвонил снова. Я не ответил. Кусум позвонила ещё раз. Потом ещё. Наконец я принял вызов.

Ну что ты за человек? возмутилась она. Настоящий упрямый мишка. Я же пошутила!

Ты сейчас смеёшься над чувствами Эленоры, ответил я. А это нехорошо.

Улыбка исчезла с её лица.

Я не хотела…

Для тебя Бурабая не будет, продолжил я. Вероятно, полетим в Алматы и погуляем там. Этого вполне достаточно.

Тогда поехали в Самарканд! тут же предложила она, пытаясь спасти разговор новой мечтой.

Не знаю, Кусум. У нас и так мало времени. Давай сначала закончим учёбу и защитим проект. По условиям нашей программы после завершения обучения нам предоставлялась возможность посетить две страны. У меня уже был собственный план. Я вообще хотел взять семью и поехать в Берлин, признался я. Мне хочется снова пройти по улицам своего детства, увидеть места, где я когда-то учился. Кусум скорчила недовольную гримасу:

Берлин это скучно. Лучше Узбекистан. Или Армения! Давай поедем в Армению! 

Давай сначала доживём до защиты, рассмеялся я. Потом решим всей группой. Нас вообще-то тринадцать человек, и каждый со своим характером.

Особенно ты, заметила она.

Особенно я.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга через экран. Рядом на тумбочке лежала коробка с новым плеером Sony. Я провёл ладонью по её крышке и подумал, что иногда гостеприимство начинается с официального приглашения, продолжается за столом, пахнущим специями и запечённым мясом, а заканчивается неожиданным подарком, маленьким доказательством того, что в чужом городе тебя уже не считают совсем чужим. Где-то среди гонконгских небоскрёбов находился дом семьи с Мадагаскара. Дом, в котором помнили далёкий остров, растили детей в огромном азиатском городе и оставляли свободную комнату для упрямого казаха, приехавшего сюда учиться. На экране Кусум снова улыбнулась:

Значит, сначала Алматы?

Сначала защита.

А потом Самарканд?

Потом решим.

Упрямый мишка.

Избалованная девчонка.

Она снова показала мне язык, а я рассмеялся. И в этот раз отключаться не стал.

Дивали.

Оставим ненадолго Гонконг город стекла, света и вечного движения и вернёмся в Удайпур. Именно там меня однажды застал звонок Дхавала. Он находился в Ахмедабаде и настойчиво приглашал меня приехать к нему на Дивали: Брат, ты обязательно должен быть у нас. Обязательно приезжай! В 2025 году мы уже отмечали этот праздник вместе. Взрывали фейерверки, зажигали огни и визжали от восторга, как дети, которым впервые разрешили не ложиться спать до утра. Видимо, Дхавал скучал по тому безумию. А может быть, по той редкой свободе, когда взрослые люди ненадолго забывают о возрасте, должностях и серьёзных лицах. Я честно ответил, что ничего гарантировать не могу. Не знаю, буду ли в это время в Индии. Не знаю, получится ли оказаться именно в Ахмедабаде. Но пообещал: Если появится возможность, обязательно прилечу. Тем более с Ахмедабадом меня связывала тема диссертации. Там жила одна из руководителей проекта, там находились нужные мне люди, документы и академические связи. Поэтому мне не пришлось бы никому доказывать целесообразность поездки: факты сами говорили за себя. И однажды я просто купил билет. Никому ничего не сказал. На Дивали я летел в Ахмедабад к Дхавалу. Когда я появился в своём старом хостеле, коридоры сразу наполнились удивлёнными и восторженными возгласами. Казалось, само здание не ожидало увидеть человека, которого уже мысленно отправило в архив Первыми меня встретили Тешоме и Шами. Мы обнялись так, как обнимаются люди, прошедшие вместе долгий исследовательский путь: полевые поездки, бессонные ночи, бесконечные правки, споры о методологии и ожидание ответов от тех, кто никогда не отвечает вовремя. В таком объятии нет лишних слов. Оно означает: «Ты жив. Я тоже. И мы всё-таки справились». Я подошёл к охране и спросил:

В моей комнате кто-нибудь живёт?

Нет, комната свободна. Можете занять её. Охранник выдержал небольшую паузу и добавил: Только вы уже пять месяцев не вносили плату. Я невольно улыбнулся. Как мило. Мир не дремлет. Он всё помнит, особенно долги и коммунальные платежи. И, судя по всему, прекрасно знает, насколько я ему нужен. Я понимал, что мой основной исследовательский этап здесь завершён. Публикации закрыты, материалы собраны, многие задачи выполнены. Но чувствовал и другое: время от времени я всё равно буду возвращаться в Ахмедабад. Есть места, с которыми невозможно рассчитаться окончательно. Даже если оплатить все пять месяцев. Я открыл дверь комнаты. Она ждала меня во всей своей запущенной верности. По углам висела паутина, на полу лежал толстый слой пыли, окно оставалось открытым, а ветер свободно хозяйничал внутри. Из моих вещей сохранились только записи и электрический чайник. Всё остальное ребята постепенно растащили. Я оглядел пустую комнату и подумал: в сущности, это тоже форма признания. Значит, мои вещи кому-то пригодились. Значит, даже в моё отсутствие я продолжал участвовать в жизни хостела.

Шами, дай мне одеяло и какие-нибудь тряпки,  попросил я. И началась большая уборка. Я вытирал пыль, снимал паутину, мыл пол и всё время думал о предстоящем вечере. Снаружи Ахмедабад уже готовился к празднику. В воздухе чувствовались дым, пряности и ожидание. Где-то хлопали первые петарды, на окнах зажигались гирлянды, а улицы постепенно превращались в светящиеся реки. Закончив уборку, я принял душ, переоделся и достал подарок, который купил ещё во время поездки в Пенджаб. Я сразу знал, кому его подарю. Дхавалу эта вещь должна была понравиться. Затем попросил у Тешоме мотоцикл. И вот я уже ехал по праздничному Ахмедабаду без шлема, без индийских водительских прав, зато с подарком, прекрасным настроением и абсолютной уверенностью человека, который считает, что сегодня Вселенная обязана быть на его стороне. У дома Дхавала я припарковал мотоцикл и поднялся наверх. Он стоял возле двери, почти лысый и совершенно ничего не подозревающий. Я подошёл сзади и торжественно произнёс:

Намаскар, маходая Дхавал-джи! Шубх Дивали!

Он обернулся. Сначала Дхавал просто смотрел на меня. Долго и внимательно, словно пытался понять, настоящий ли я или это праздничная галлюцинация, вызванная дымом от фейерверков.

Ты же говорил, что не сможешь прилететь… А потом бросился меня обнимать. Обнял так, будто встретил человека, которого любил и уже не надеялся увидеть. В этом порыве было всё: удивление, радость, недоверие и та особенная индийская теплота, которая не спрашивает разрешения, а сразу принимает тебя в семью. Я протянул ему подарок: Это тебе. Он начал отмахиваться:

Нет, нет, зачем? Не надо было! Но я настаивал. Такова процедура вручения подарка. Один человек обязан отказываться, другой убеждать. Если подарок приняли сразу, значит, ритуал нарушен и культурный обмен не состоялся. На шум вышли жена и дочь Дхавала. По их лицам было видно, что они искренне рады моему приезду. Мы прошли в гостиную, где всё было подготовлено к празднику: огни, украшения, благовония, изображения божеств и особая чистота дома, в котором ждут не просто гостей, а благословение. Разумеется, мне тут же принесли масала-чай. У всех были маленькие чашки. У меня, огромный стакан. Это тебе, мота-бхай, сказал Дхавал. Мота-бхай означает старший брат. В Индии статус старшего брата иногда измеряется не возрастом, а объёмом посуды. Чтобы окончательно не забыть хинди, я перекинулся несколькими фразами с его дочерью. С женой Дхавала поговорил по-гуджаратски. Услышав это, он довольно хлопнул меня по плечу: Не знаю, кому от тебя будет больше пользы, Сингапуру или Казахстану, но языки ты схватываешь очень быстро. Когда тебя так радушно принимают, ответил я, почему бы не изучить культуру и язык? Конечно, я не готов учить двадцать два диалекта. Но попросить воды и хлеба на хинди и ещё на одном местном языке я смогу. Мы рассмеялись. Позже пришла сестра Дхавала, которую я называл Кали Забан, женщиной-предсказательницей. Казалось, всё, что она произносила, рано или поздно сбывалось. Поэтому рядом с ней стоило осторожнее шутить о будущем. Следом появился Пинту, друг Дхавала, вместе с женой. Когда собралась вся компания, мы спустились на улицу взрывать фейерверки. И тогда ночь перестала быть ночью. Улица вспыхнула зелёными, золотыми, красными и синими огнями. Ракеты взмывали над домами, рассыпаясь в небе ослепительными цветами. Петарды грохотали так, будто невидимая армия штурмовала небеса. Дети кричали, взрослые смеялись, собаки искали спасения, а воздух быстро наполнился дымом и запахом пороха. Я смотрел, как один за другим исчезают в огне фейерверки, и невольно вёл внутреннюю бухгалтерию: «Вот сейчас улетели двадцать долларов. А теперь ещё сорок. А эта ракета, наверное, стоила как хороший ужин на всю компанию». Они тратили на это безумные деньги. Деньги превращались в свет, свет в дым, а дым через несколько секунд растворялся в воздухе. Но, вероятно, именно в этом и заключался смысл. Не всё в жизни обязано оставаться надолго. Некоторые вещи существуют ради одного мгновения, зато такого яркого, что потом помнишь его годами. Честно говоря, мне и самому нравились особенно мощные петарды. От их взрывов земля уходила из-под ног, сердце подскакивало, и на мгновение казалось, что я тоже взлетаю вместе с огнём. В полночь наступил Дивали. Мы поздравили друг друга, сели в машины и по традиции отправились есть. Наше «кафе» находилось чуть дальше Palladium Mall, прямо у дороги. Никакой роскоши: пластиковые стулья, шум проезжающих машин, горячий воздух и люди, которые точно знали, зачем сюда пришли. Здесь готовили великолепные джалеби золотистые, хрустящие, пропитанные сладким сиропом. А ещё здесь подавали перцы. Да, именно перцы. Когда-то я смотрел на индийцев и не мог понять, как человек способен спокойно есть такую остроту и при этом продолжать разговаривать. Мне казалось, что для этого нужна особая генетика или предварительно подписанное завещание. Но прошло два года. Теперь я сидел среди них и ел эти перцы точно так же. Через несколько минут по лицу ручьями потёк пот. Организм ясно давал понять, что давно не сталкивался с подобной концентрацией специй. Но останавливаться было поздно: культурная адаптация уже состоялась. Мы ели джалеби, заедали сладость огнём, смеялись и вспоминали прошлый Дивали. Вокруг продолжали грохотать фейерверки. Ахмедабад сиял, словно город решил на одну ночь избавиться от всех теней. Наконец пришло время прощаться. Дхавал ещё раз обнял меня.

Спасибо, что прилетел. Ты очень обрадовал меня и всю мою семью.

Я посмотрел на него и понял, что ради этого выражения лица стоило преодолеть любое расстояние. Мне было приятно, что удалось его удивить. Приятно было снова оказаться среди людей, рядом с которыми не нужно объяснять, почему ты вернулся. Иногда мы думаем, что путешествуем ради диссертаций, публикаций, проектов и бухгалтерских отчётов. Всё это действительно важно. Для всего нужны основания, документы и доказательства целесообразности. Но настоящие причины поездок редко помещаются в официальные формы. Иногда, находясь в Удайпуре, ты получаешь звонок из Ахмедабада и слышишь: «Брат, на Дивали обязательно приезжай». Ты обещаешь, что постараешься, хотя сам ещё не знаешь, где окажешься завтра. А потом тайно покупаешь билет и прилетаешь. Чтобы подойти сзади к человеку, который тебя ждёт, и произнести: «Шубх Дивали, Дхавал-джи!» Чтобы постучать в знакомую дверь. Чтобы выпить огромный стакан масала-чая. Чтобы поговорить на языках, которые начал учить благодаря чужому гостеприимству. Чтобы увидеть, как деньги превращаются в огонь, а огонь в воспоминания. Чтобы ещё раз почувствовать себя старшим братом в семье, в которой родился не по крови, а благодаря дороге. А бухгалтерские отчёты я, конечно, тоже закрыл. Оставалось только заплатить за пять месяцев проживания в хостеле. Но даже это уже не могло испортить праздник. Вот такой у меня получился Дивали. Праздник света, дружбы и комнаты в Ахмедабаде, которая всё-таки меня дождалась.

Неосвоенное чудо.

Всё началось с письма из бухгалтерии. На экране светилось сухое уведомление: за 2026 год у меня оставалась неосвоенной сумма N, а до окончания финансового периода всего полтора месяца. Бухгалтерские письма вообще обладают особой магией. Они способны превратить спокойного докторанта в путешественника, ученого в авантюриста, а остаток грантовых средств  в билет на другой конец света. Я перечитал уведомление дважды, потом закрыл ноутбук и долго смотрел на темный экран, в котором отражалось мое уставшее лицо. Если честно, я уже не представлял, что еще можно придумать. Все конференции, хоть как-то связанные с моей темой, я объездил. Статьи опубликовал. Материалы собрал. Даже поездку к подножию К2 нам каким-то чудом удалось утвердить, убедив комиссию, что без этого диссертация решительно потеряет научную глубину. Мы говорили о полевых исследованиях, культурных контактах и географии человеческой памяти. Но в душе прекрасно понимали: к концу года научный план превратился в хаотичную беготню по карте мира. Бизнес-класс нам, разумеется, не полагался. Поэтому мы покупали самые дорогие билеты экономкласса те, где к обычному креслу прилагались право выбрать место, стакан воды и слабая иллюзия человеческого достоинства. В тот вечер я снова сидел в библиотеке. За высокими окнами медленно сгущались сумерки. Кондиционер гудел так монотонно, словно читал древнюю мантру, а книги на полках казались молчаливыми свидетелями моих странствий. Некоторые из них я открывал чаще, чем дверь собственной квартиры в Казахстане. Не зная, что делать, я машинально листал нашу группу в WhatsApp. Обычно там появлялись ссылки на конференции, журналы, гранты и мероприятия, о которых все писали: «Очень интересно», но никто никуда не ехал. И вдруг пришло сообщение от Кусум:

«Чок, тебе надо в Гонконг».

Я сначала решил, что неправильно прочитал.

«Почему именно мне?»

Ответ появился почти сразу:

«Из нашей группы ты ближе всех. Я в Германии, Эвелинг в Штатах, Тешоме в Ахмедабаде, а ты  в Сингапуре. Практически сосед». Для Кусум расстояния вообще не существовали. Если между двумя городами летел самолет, значит, по ее представлениям, они находились рядом. 

«Где выступать? И на какую тему?»  написал я. Потом добавил: «Может, сама прилетишь?»

Она ответила, что с удовольствием, но в эти дни у нее конференция на Мальте. При слове «Мальта» я представил теплое море, каменные улицы, солнечные террасы и Кусум с чашкой кофе на фоне Средиземноморья. «Везет же людям», подумал я, забыв, что совсем недавно сам вернулся с К2. Я согласился. Письмо в бухгалтерию отправил без особой надежды. Однако через четыре часа пришел утвердительный ответ. Настолько быстро, что я заподозрил вмешательство высших сил. Возможно, где-то существовала богиня бухгалтерии, покровительствующая отчаявшимся докторантам. Она открывала нужные письма, ставила невидимые печати и шептала сотрудникам финансового отдела: «Одобрите. Этот человек еще недостаточно устал». Началась привычная суета: билеты, гостиница, подтверждение брони, письма организаторам, копии документов. Через несколько часов я уже находился в своей комнате и собирал рюкзак. В дверь постучали. На пороге стояла Аврелия. Она посмотрела на открытую сумку, на разложенные футболки, зарядные устройства и документы, а потом покачала головой:

Чок, ты вообще докторант или Ибн Баттута?

Пока бухгалтерия платит  Ибн Баттута, ответил я.

Она рассмеялась.

Я был рад ее видеть. Полез в шкаф и достал привезенный из Индии платок.

Держи. Это тебе.

Аврелия развернула подарок и удивленно подняла брови:

Вау! Ты как Санта-Клаус. У тебя на все случаи жизни что-нибудь спрятано.

Путешественник без подарков, просто человек с рюкзаком. Давай чай пить. Пока закипала вода, Аврелия осматривала мою комнату. Жил я почти по-спартански: ничего лишнего, все аккуратно и чисто. В шкафу висели два костюма, остатки прошлой жизни, когда мне казалось, что серьезность человека определяется галстуком. На столе стоял ноутбук, подаренный Эвелинг. Над ним висела фотография нашей группы, сделанная в Малайзии во время празднования Нового, 2025 года. На снимке мы улыбались так беззаботно, словно впереди у нас не было ни диссертаций, ни отчетов, ни научных руководителей. Аврелия долго смотрела на фотографию. Не верится, что уже два года прошло. Мы вступаем в заключительную часть. А помнишь свой первый год в Индии? Она рассмеялась, а я невольно вернулся мыслями в 2024-й. Тогда я и сам не верил, что смогу так изменить свою жизнь. Новая учеба, другая страна, чужой язык. Я похудел на двадцать пять килограммов и тренировался так, как не тренировался даже в лучшие годы. Английский был ужасным: вместо предложений из меня вырывались отдельные звуки, многозначительное мычание и улыбка человека, который ничего не понял, но очень хочет сохранить достоинство. Стресс был такой силы, что иногда казалось: он поселился рядом со мной, получил отдельную кровать и тоже поступил в докторантуру. Я молча складывал в рюкзак футболки. Аврелия пила чай и наблюдала за мной.

Когда вернешься?

Если Гонконг отпустит, скоро.

Тебя здесь уже потеряли. Многие собираются на Новый год на остров. А ты где будешь? Дома с женой? Или наша великая Махатма Эвелинг снова тебя перехватит? Она рассмеялась. Вообще-то я бы с удовольствием полетел домой, к жене. Но ты же знаешь: бухгалтерия не засчитает поездку и вычтет деньги из стипендии. Была бы моя воля, я бы из Казахстана вообще не выезжал. А теперь вот лечу в Гонконг. Человек, который не хочет выезжать из Казахстана, за один год посетил больше стран, чем я за всю жизнь. Это не путешествия. Это освоение средств. Аврелия достала телефон и показала фотографию блокнота с необычной отделкой.

Привези мне такой.

Я внимательно посмотрел на изображение.

Если увижу в свободной продаже, куплю. Но специально искать не буду.

Почему?

Потому что каждый раз, когда я специально что-нибудь ищу, судьба отправляет меня в другой город.

Мы допили чай, попрощались, и я вызвал такси. Закрыв комнату, я спустился вниз. Возле выхода меня заметил главный охранник.

Эй, казах!  окликнул он.

Я обернулся. Он подошел, улыбаясь:

Ты вообще живой? Ты еще здесь или уже окончательно поселился в аэропорту?

Я похлопал его по спине.

Шубх Дивали! Охранник был родом из Раджастана, и ему нравилось, когда я пытался говорить на хинди. Услышав поздравление, он расплылся в улыбке.

Привези мне из дьюти-фри настоящую водку.

Не смогу. Но обещаю однажды привезти тебе настоящее кобылье молоко.

Он насторожился:

Зачем мне молоко?

Оно не хуже водки. Так тебя расквасит, что еще степь увидишь. Охранник посмотрел на меня с сомнением. Очевидно, он не мог представить молоко, способное вызывать подобные эффекты. Но спорить не стал. Я снова поставил подпись в журнале выездов и вышел. Такси неслось в аэропорт. Я сидел сзади, смотрел на огни ночного города и думал: недавно К2, теперь Гонконг. Да, Кусум умела удивлять. Я отправил ей фотографию билета. В ответ пришел один улыбающийся смайлик. Только Кусум могла отправить человека в другую страну и считать, что смайлика вполне достаточно для объяснения. По привычке я стал искать плеер, но вспомнил, что отдал его Кусум в Пакистане. Пришлось открыть YouTube и включить свой плейлист. Музыка всегда успокаивала меня. Она создавала невидимую стену между мной и бесконечным шумом мира. В аэропорту я поймал себя на странной мысли: когда-то я не мог представить, что аэропорты станут моим вторым домом. Раньше по работе мне часто приходилось бывать в аэропортах Астаны и Алматы, но исключительно в роли встречающего. Я стоял у выхода, ждал нужного человека и не понимал, почему он появляется так нескоро. Теперь я сам стал тем, кого встречают. И, проходя паспортный контроль, каждый раз думал о человеке за стеклянной линией прилета. Пока он просто стоит с табличкой, ты проходишь пограничников, ищешь багаж, заполняешь документы, объясняешь цель визита и преодолеваешь множество маленьких препятствий. В Индии без билета в аэропорт вообще не войдешь. В Пакистане все еще сложнее. Но это уже совсем другая история. Я прошел контроль и вскоре снова сидел в самолете. Во время взлета городские огни уменьшались, превращаясь в золотые точки. С высоты они напоминали строки неизвестного письма. На мгновение мне показалось, что кто-то написал ими прямо на земле: «Ты летишь не на конференцию». Я моргнул и надпись исчезла. Наверное, просто усталость. В Гонконге у меня, как всегда, была небольшая фора: я не сдавал багаж. Да и зачем? Я давно научился путешествовать налегке. Ноутбук, несколько футболок, запасные брюки вот почти и все мое имущество. На ногах были конверсы, купленные когда-то в Милане. Они подходили к моему нынешнему образу гораздо лучше классических туфель. Туфли напоминали о человеке, которым я был раньше. Конверсы принадлежали тому, кем я стал: человеку без точного адреса, зато с посадочным талоном в кармане. Я вышел в зал прилета и увидел табличку: MR. DR. SHOKHAN. Честно говоря, это «Dr.» каждый раз вызывало у меня смешанные чувства. Диссертация еще не была закончена, но мир словно заранее выдавал мне титул, чтобы я не мог отступить. Я подошел к водителю. Он вежливо поклонился, забрал рюкзак, и мы направились к машине. В салоне кондиционер работал так сильно, будто водитель пытался воссоздать зиму в Астане. Я попросил сделать потеплее, затем немного приоткрыл окно и стал смотреть на Гонконг. Город был огромным. Башни поднимались к небу, окна сияли тысячами огней, дороги переплетались, словно серебряные нити. Все вокруг казалось чистым, быстрым и невероятно живым. Казалось, город не построили его вызвали древним заклинанием из моря, стекла и света.

Вы впервые в Гонконге?  спросил водитель.

Нет, уже бывал.

Пока я подключал роуминг, телефон ожил и начал вибрировать. На экране появились десятки сообщений от Кусум. Она писала быстро, сокращала слова и щедро использовала сленг. Хотя мой английский за два года заметно улучшился, ее сообщения по-прежнему напоминали зашифрованные донесения тайного общества. Мне приходилось копировать отдельные фразы в поисковик, угадывать смысл по смайликам и иногда писать ей: «Кусум, люди изобрели полные слова не просто так». Из ее длинного послания я понял главное: меня встречал семейный водитель ее отца. Это удивило меня. Я знал, что родители Кусум были благодарны за ту историю на К2. Хотя, если подумать, любой наш сокурсник помог бы ей в подобной ситуации. Просто не каждый оказался бы настолько безрассудным, чтобы вообще отправиться на К2. Машина покинула яркий центр, свернула на тихую улицу и остановилась перед домом. Впрочем, назвать это домом было сложно. Передо мной стоял сказочный дворец, только построенный не для древнего махараджи, а для современного волшебника. Снаружи здание выглядело сдержанно: строгие линии, камень, стекло, никаких золотых ворот или мраморных слонов. Но внутри все безмолвно говорило о богатстве. Не кричало, именно говорило. Спокойным голосом человека, которому давно ничего не нужно доказывать. Я, конечно, знал, что Кусум из состоятельной семьи. Это было нетрудно понять по ее образу жизни. Ни один знакомый докторант не арендовал «Лексусы», чтобы спокойно рассекать по Дели, пока остальные студенты ездили на мотоциклах, спорили с водителями рикш и экономили на кофе. Подарки Кусум всегда были особенными. Даже Эвелинг иногда раздражалась и называла ее Королевой Востока. Дверь открылась прежде, чем я успел нажать кнопку звонка. Навстречу вышли родители Кусум. Я поприветствовал их. Отец пожал мне руку. Несмотря на возраст, хватка у него была сильной такой рукой можно было не только заключать сделки, но и удерживать семейные тайны на протяжении нескольких поколений. Мать Кусум улыбнулась и пригласила меня в гостиную. И тут, дорогой читатель, ко мне поднесли масала-чай. Да, тот самый. Я настолько к нему привык, что, прилетая в Малайзию или Мумбай, первым делом искал в аэропорту чайную. Никогда не думал, что стану зависим от смеси молока, специй и крепкого чая. Но стоило вдохнуть знакомый аромат кардамона, имбиря и корицы, как усталость начала отступать. Я сделал первый глоток. И в этот момент в гостиную вошла сестра Кусум. На ней было длинное платье, расшитое тонкими узорами. Ткань двигалась при каждом шаге, словно по ней пробегал лунный свет. Украшения едва слышно звенели, а сама она выглядела так, будто только что сошла с древней миниатюры и еще не успела привыкнуть к электрическому освещению. Позже я написал Кусум: «Твоя сестра настоящая богиня Лакшми».

Кусум ответила:

«Это ты ее плохо знаешь. Она ужасно вредная. Просто при людях притворяется приличной».

Но тогда мне было все равно. Подобных людей и такие дома я прежде видел только в кино. Сестра Кусум поздоровалась, села напротив и внимательно посмотрела на меня. Не на мою одежду, не на рюкзак и даже не на конверсы, прямо в глаза.

Потом она произнесла:

Значит, это вы вернули Кусум с горы? В гостиной стало удивительно тихо. Даже чашка в моей руке словно перестала звенеть.

Мы вернулись вместе, ответил я.

Она улыбнулась, но в ее улыбке было что-то странное.

Кусум сказала, что вы так ответите. В этот момент свет в комнате едва заметно дрогнул. За окнами пронесся порыв ветра, хотя вечер был безветренным. А на дне моей чашки специи вдруг сложились в очертания высокой горы. Я узнал ее сразу. К2. Моргнул и рисунок исчез. «Наверное, перелет», подумал я. Я еще не знал, что конференция была лишь предлогом. Не знал, почему Кусум выбрала именно меня. И уж тем более не догадывался, что неосвоенная сумма N, с которой началась эта поездка, была не остатком денег. Это был долг. Только числился он не за мной и не за 2026 годом. Он ждал возвращения почти сто лет.

Продолжение следует…

Покидая К 2.

В аэропорт я вошёл почти налегке с рюкзаком за плечами, наушниками на шее и усталостью, накопившейся за долгие недели в горах. Рядом шла Кусум. Ещё совсем недавно мы были у подножия К2. Перед нами возвышалась вершина холодная, неприступная, почти нереальная. Мы приехали туда с надеждой подняться как можно выше, но гора нас не приняла. Погода менялась слишком быстро, ветер рвал палатки, снег скрывал тропу, а каждый новый шаг давался всё тяжелее. Мы не покорили К2. Впрочем, стоило ли вообще говорить о покорении такой горы? Скорее, она позволила нам приблизиться к себе, испытала нас и отпустила живыми. Возвращаясь, мы оба понимали: иногда отступление не поражение, а единственно правильное решение. Теперь наши пути расходились. Я возвращался в Сингапур. Кусум оставалась ещё на сутки: её рейс в Германию был только на следующий день. По дороге в аэропорт мы почти не разговаривали. За окном машины проплывали пыльные улицы, небольшие магазины и редкие деревья. После сурового безмолвия К2 городской шум казался непривычно громким. В терминале было многолюдно. Катились чемоданы, звучали объявления, люди спешили к стойкам регистрации. Всё вокруг двигалось, а мы шли медленно, будто старались растянуть последние минуты. Кусум смотрела на меня. Я сразу понял, о чём она молчит. За время экспедиции я научился различать её взгляды. Один означал: «Ты снова рискуешь». Другой: «Я сержусь, но не стану спорить». А этот взгляд говорил о том, чего она никогда не решилась бы произнести вслух. Чтобы немного её подразнить и скрыть собственное волнение, я остановился возле табло вылетов. Что ты смотришь на меня, как Эвелинг? спросил я. Точно такой же взгляд. Кусум нахмурилась. Я вообще на тебя не смотрю. Конечно. Просто случайно повернула голову в мою сторону и забыла отвернуться. Иди уже. У тебя скоро посадка. Она отвернулась, но я заметил, как дрогнули её губы. Кусум отличалась от европейских девушек, с которыми мне доводилось общаться. Хотя она жила в Германии, в ней сохранилась восточная сдержанность. Она не привыкла открыто говорить о своих чувствах, не произносила громких признаний и не задавала вопросов, ответы на которые могли причинить ей боль. В горах её любовь проявлялась иначе. Она молча поправляла ремень на моём рюкзаке. Оставляла для меня немного горячей воды. Ночью спрашивала, не замёрз ли я, хотя сама дрожала от холода. А во время спуска с К2 шла позади и следила за каждым моим шагом, будто боялась потерять меня в снежной мгле. Теперь она просто стояла рядом. До твоего рейса ещё сутки,  сказал я.  Что будешь делать? Вернусь в гостиницу. Посплю. И всё? Может быть, прогуляюсь по городу. Одна?  Я умею быть одна. Последние слова прозвучали слишком тихо. Объявили начало регистрации на мой рейс. Я поправил рюкзак и посмотрел на Кусум. Значит, увидимся. Да,  ответила она.  Когда-нибудь. Мне не понравилось это «когда-нибудь», но я ничего не сказал. Только улыбнулся, махнул рукой и пошёл к зоне контроля. Сделав несколько шагов, я почувствовал странную пустоту. В горах Кусум всегда была рядом: впереди на тропе, возле палатки, у небольшого огня в базовом лагере. Даже в густом снегу я знал, что стоит обернуться  и увижу её. Я остановился и посмотрел назад. Она не ушла. Кусум стояла посреди аэропорта, прижимая к себе куртку, которую несла в руках. Люди торопливо обходили её, а она смотрела мне вслед. По её щекам текли слёзы. Я никогда раньше не видел, чтобы она плакала. Она не плакала, когда мы поняли, что не дойдём до вершины. Не плакала во время тяжёлого спуска. Не плакала даже тогда, когда сорвалась на склоне и несколько страшных секунд висела на страховке. Но сейчас, в безопасном и ярко освещённом аэропорту, она больше не могла сдерживаться. Я снял рюкзак, поставил его на пол и вернулся к ней. Кусум попыталась вытереть слёзы. Ты же опоздаешь. Вместо ответа я обнял её. Сначала она замерла, будто не ожидала, что я вернусь. Затем прижалась ко мне и крепко обхватила руками. Я чувствовал, как вздрагивают её плечи. Гора не смогла заставить тебя плакать,  прошептал я,  а какой-то аэропорт смог. Это не аэропорт,  ответила она. А что тогда? Кусум подняла голову, но снова промолчала. Я и без слов знал ответ. Сняв наушники, я достал из кармана небольшой плеер и протянул ей. Возьми. Она посмотрела на мою ладонь. Зачем? Чтобы завтра было не так скучно лететь в Германию. А ты что будешь слушать по дороге в Сингапур? Шум самолёта. После ветра на К2 он покажется мне музыкой. Ты не можешь без своих песен. Один перелёт выдержу. Кусум неуверенно взяла плеер. Когда мне его вернуть? При следующей встрече. А если её не будет? Значит, тебе придётся её организовать. Иначе плеер останется у тебя навсегда. Она наконец улыбнулась сквозь слёзы, едва заметно. Я вставил один наушник ей в ухо и включил музыку. Заиграла печальная песня о дожде, одиночестве и тёмных глазах, которые лишают человека покоя. Кусум вслушалась. Странная песня,  сказала она. Зато теперь, когда услышишь её, вспомнишь меня. Будто я могу тебя забыть. Эти слова вырвались у неё прежде, чем она успела их остановить. Мы замолчали. Из динамиков донеслось повторное объявление о моём рейсе. Оставаться дольше было нельзя. Завтра ты улетишь в Германию,  сказал я.  А я уже буду в Сингапуре. Между нами будет почти весь мир. Мир не такой большой, как кажется. После К2 ты всё ещё веришь, что расстояние легко преодолеть? К2 мы не покорили. Но мы вернулись оттуда вместе. Это важнее. Она опустила глаза на плеер.  Мне жаль, что мы не дошли до вершины. Мне тоже. Но, может быть, гора просто дала нам повод вернуться. Снова вместе? Только вместе. Я ещё раз обнял её. Теперь в этом объятии не было ни шутки, ни попытки спрятать чувства. Я хотел запомнить её именно такой: с растрёпанными волосами, уставшей после экспедиции, со следом от солнцезащитных очков на лице и плеером в руке. Возвращайся в гостиницу,  сказал я.  Отдохни перед рейсом. Хорошо. И не стой здесь одна. Я постою ещё немного. Я поднял рюкзак и направился к контролю. Перед поворотом снова оглянулся. Кусум оставалась на прежнем месте. Один наушник был у неё в ухе, другой свободно свисал. Она слушала мою музыку и смотрела на меня тем самым взглядом, о котором никогда не хотела говорить. Я поднял руку. Она помахала в ответ. Через несколько часов самолёт взлетел и взял курс на Сингапур. Под крылом исчезали огни города, а впереди меня ждали влажный воздух, небоскрёбы, работа и привычная жизнь. Я машинально потянулся к наушникам, но их не было. В наступившей тишине я снова увидел К2  белую вершину на фоне тёмного неба. Увидел Кусум, идущую рядом по снегу. Вспомнил её руку в моей руке, короткие разговоры в палатке и последний взгляд в аэропорту. На следующий день она улетит в Германию. Мы окажемся в разных странах, среди разных людей и часовых поясов. Но часть меня будет лететь вместе с ней  в маленьком плеере, в знакомых песнях и воспоминании о горе, которая не позволила нам подняться на вершину, зато открыла то, что мы так долго скрывали друг от друга. Мы не покорили К2. Но там, среди снега, ветра и ледяного безмолвия, произошло нечто более важное: два человека поняли, насколько боятся расстаться. А значит, однажды мы обязательно вернёмся. Если не к горе, то друг к другу в каких нибудь проектах.

Вчера у нас снова сорвался ужин.

 

Мы собирались пойти в ресторан уже который день, но каждый раз возникало новое препятствие. То кто-нибудь не мог прийти вечером, то выбранное место оказывалось слишком далеко, то ресторан был дорогим. Наконец, когда казалось, что осталось только договориться о времени, начались споры о меню. Одни ели только вегетарианское, другим непременно требовалось мясо. Имела значение и цена: всё-таки мы приехали сюда не как бизнесмены, способные не смотреть на цифры в счёте, а как исследователи, привыкшие рассчитывать расходы до конца поездки. Я наблюдал за бесконечной перепиской в группе, за предложениями, возражениями и новыми предложениями и в какой-то момент решил: хватит. Не хочу больше никуда выдвигаться вместе. В последнее время мне часто вспоминалась пословица: If you want to go fast, go alone. If you want to go far, go together. Пословица звучала мудро, но в тот вечер мне казалось, что её придумал человек, которому никогда не приходилось выбирать ресторан для компании исследователей. Я убрал телефон в карман и вышел один. Город жил своей жизнью. Ему не нужно было ни с кем согласовывать маршрут, меню или цену. Наступал Дивали, и улицы сияли так, словно темноту здесь воспринимали не как естественное время суток, а как личное оскорбление. Над входами в дома горели гирлянды. На ступенях лежали яркие узоры ранголи. В витринах теснились коробки со сладостями, золотые статуэтки, свечи и цветочные гирлянды. Люди спешили навстречу друг другу с пакетами и подарками, дети крутились возле лавок, а торговцы продолжали своё дело с таким спокойствием, будто праздник был не перерывом в жизни, а её настоящим назначением. Воздух пах благовониями, жареным тестом и чем-то сладким. Где-то хлопнула первая петарда. Потом вторая. На другой стороне улицы женщина зажигала маленькие масляные лампы и расставляла их вдоль порога. Она делала это медленно и сосредоточенно, словно от каждого огонька зависело, найдёт ли счастье дорогу к её дому. Я остановился и подумал, что мир прекрасно обходится без наших решений. Пока мы спорили, куда идти и сколько тратить, город уже праздновал. Он не ждал нашего согласия. Он просто светился и делал своё дело. В этот момент телефон завибрировал. Пришло сообщение от службы доставки. В нём говорилось, что на моё имя оформлен заказ. Я сразу понял, от кого он. Сделал снимок экрана и отправил его в общую группу с коротким вопросом:

Что это?

Почти сразу ответила Шрути:

Это от меня. Я заказала подарки тебе и Тешоме к Дивали. Наверное, я должен был поблагодарить её. Поставить улыбающийся смайлик. Написать, что это очень мило и что она зря потратилась. Так поступил бы человек, умеющий принимать чужую доброту без подозрений и внутреннего сопротивления. Но вместо этого я строго написал, чтобы она больше никогда не оформляла на мой номер и на моё имя никаких посылок и заказов. Ни подарков, ни доставки ничего. Сообщение получилось резким. Я перечитал его и всё равно отправил. Я представил, как Шрути смотрит на экран и думает: «Что за человек? Почему с ним всё так сложно?» Возможно, в её мыслях выражение было гораздо грубее. И она имела на это полное право. Я знал, что со мной сложно. Знал раньше и знаю сейчас. Наверное, именно поэтому в университете я стараюсь не строить слишком близких отношений. Помочь с работой, поделиться информацией, поддержать в трудный момент к этому мы, думаю, готовы почти все. Такая помощь понятна: у неё есть причина, границы и завершение. Но дружба требует другого. Она незаметно входит в твою жизнь, запоминает твои привычки, угадывает желания и однажды присылает тебе подарок без разрешения. Для кого-то это и есть тепло. Для меня, неожиданное вторжение, перед которым я сразу закрываю дверь. Шрути ничего не ответила. Я тоже больше ничего ей не написал. Некоторое время я смотрел на экран, где продолжалась общая переписка. Люди снова обсуждали ужин, возможные даты, рестораны, блюда и цены. Казалось, разговор мог длиться бесконечно и никуда не привести. Тогда я удалил группу и вышел из неё. Без объяснений. Без прощания. Без последнего сообщения, которое могло бы смягчить мой уход или, наоборот, сделать его ещё тяжелее. Экран телефона стал непривычно тихим. Я продолжил идти по праздничной улице. Вокруг зажигались всё новые огни. Люди приглашали друг друга в дома, обнимались, обменивались коробками сладостей. На балконе девочка протягивала брату горящую свечу, прикрывая пламя ладонью от ветра. И вдруг я подумал: может быть, дело не в том, что мы не хотим сближаться. Может быть, мы просто пришли из разных диаметров жизни. В мире Шрути подарок был жестом дружбы. В моём мире он становился обязательством, возникшим без моего согласия. Она протянула руку, а я увидел не руку, а границу, которую кто-то собирался переступить. Возможно, я поступил слишком резко. Возможно, стоило остаться, объяснить, попытаться найти слова. Но для этого пришлось бы снова договариваться уже не о ресторане, а о расстоянии между нами. Объяснять, насколько близко ко мне можно подходить, что можно делать от моего имени и почему даже добрый поступок иногда вызывает во мне желание немедленно уйти. У меня не было на это сил. Лучше быть одному. Эта мысль не приносила ни радости, ни облегчения. Одиночество вообще редко бывает лёгким. В нём некому разделить с тобой дорогу, некому заметить то, что ты пропустил, некому прислать подарок на Дивали. Но, возможно, именно так выглядит независимость не как красивая свобода из книг и фильмов, а как трудное право самому решать, где тебе быть, куда ехать и что делать. Самому выбирать ресторан. Самому менять маршрут. Самому уходить, когда чувствуешь, что больше не можешь оставаться. Над городом рассыпался большой фейерверк. Люди на улице остановились и подняли головы. На несколько мгновений лица незнакомцев озарились одним золотым светом, а затем каждый снова пошёл своей дорогой. Я тоже пошёл дальше. Вокруг меня был праздник, но он ничего от меня не требовал. Город не спрашивал, почему я один. Не уговаривал вернуться. Не пытался войти в мою жизнь без разрешения. Он просто позволял мне быть среди его света и в то же время оставаться отдельным. Наверное, у независимости всегда есть цена. Иногда ею становится ужин, на который ты так и не пришёл. Иногда подарок, за который не сумел поблагодарить. А иногда, люди, от которых уходишь раньше, чем они успевают стать тебе близкими. Я понимал это и всё равно продолжал идти один. Потому что в тот вечер свобода означала именно это: никто не знал, где я нахожусь, куда направляюсь и когда вернусь. И впервые за долгое время мне не нужно было ни с кем это согласовывать.

K 2

Мы начали спускаться до рассвета. Небо над К2 было черным и твердым, словно выкованным из металла. Где-то далеко внизу уже занимался новый день, но сюда свет не спешил. На такой высоте все приходит с опозданием: тепло, помощь, надежда. Только смерть никогда не опаздывает. Подниматься тяжело. Спускаться страшнее. Когда идешь вверх, тебя тянет вершина. Она висит над головой, ослепляет, обещает победу и заставляет сделать еще один шаг. А потом еще один. На спуске обещаний уже нет. Вершина остается позади, кислород заканчивается, мышцы дрожат, внимание рассеивается. Ты вроде бы возвращаешься к жизни, но именно в этот момент гора начинает собирать долги. Я спускался медленно, вбивая кошки в жесткий лед, и постоянно оглядывался на Кусум. Она едва волочила ноги. Не шла механически переставляла их, словно забыла, зачем человеку нужно двигаться. Поднимала одну ногу, ставила на склон и надолго замирала. Потом переносила вес и снова останавливалась. Между нами было не больше двадцати метров. На К2 двадцать метров могут оказаться дальше, чем расстояние между жизнью и смертью. В горах любят говорить о братстве, взаимовыручке и веревке, которая связывает людей крепче крови. Все это правда до определенной высоты. Но выше восьми тысяч метров начинается другая правда. Жестокая, холодная, лишенная красивых слов. Там каждый вдох принадлежит только тебе. Каждый кислородный баллон рассчитан. Каждый глоток воды, каждая батарейка, перчатка и крупица энергии имеют цену. Отдав другому запасной баллон, ты, возможно, спасешь его  и почти наверняка убьешь себя. Гора не понимает благородства. Она принимает его как еще одну человеческую ошибку. Я продолжал спускаться. Пять шагов. Остановка. Еще пять. Снова обернулся. Кусум сидела на краю ледового выступа. Голова опущена, руки бессильно лежат на коленях. Слишком неподвижно. Так не отдыхают. Так начинают умирать. Сначала человек замедляется. Потом садится  всего на минуту, чтобы перевести дыхание. Затем ему вдруг становится тепло и спокойно. Он перестает бояться, закрывает глаза и уже не понимает, почему остальные требуют подняться. После этого он засыпает. Навсегда. Я развернулся и пошел обратно вверх. Каждый шаг против склона отдавался ударом в висках. Сердце колотилось так, словно пыталось проломить грудную клетку и убежать с этой горы без меня.

 Кусум!  крикнул я.

Ветер разорвал ее имя и унес в сторону Пакистана. Она не подняла головы. Я добрался до выступа и опустился рядом. Ее очки покрылись инеем, маска обмерзла. Я снял с нее сначала маску, затем очки. От прежней Кусум почти ничего не осталось. Исчезли яркие глаза, смех, гордость и то живое упрямство, с которым она шла к вершине. Лицо стало серым, губы посинели. Она смотрела на меня с тихим ужасом человека, который уже увидел за моей спиной что-то невидимое для остальных.

 Ты меня слышишь?

Ее губы дрогнули, но звука не было. Я проверил подачу кислорода. Баллон еще работал, однако стрелка почти лежала на нуле. Моего запаса едва хватало до лагеря. Внизу, под нашими ногами, лежал склон длиной в целую жизнь. И тогда я вспомнил Астану. Небольшой магазин возле дома. Желтый свет. Запотевшие окна. Тепло, которое тогда казалось таким обыкновенным, что я даже не замечал его. Перед экспедицией я набивал карманы всем, что могло дать быструю энергию: шоколадом, орехами, энергетическими гелями. А у кассы увидел гематоген темный сладкий батончик из детства и тоже бросил в корзину. Кто-то рассмеялся:  Шохан, ты Советский Союз с собой на К2 тащишь? Я усмехнулся, но батончик не выложил. Знал, сколько в нем сахара, белка и калорий. В обычной жизни  почти ничего. Здесь несколько часов форы. А несколько часов на К2 могут стоить дороже целой жизни. Я сорвал перчатку и полез во внутренний карман комбинезона. Батончик был там. Я попытался разломить его пальцами, но он промерз насквозь и стал твердым, как камень. Холод и гнев К2 сделали свое дело. Я ударил батончиком о пряжку. Безрезультатно. Кусум медленно закрыла глаза.  Нет! Смотри на меня! Я впился в батончик зубами. Челюсть пронзила боль. На второй попытке гематоген треснул, и коричневые крошки рассыпались по снегу.

 Черт!

Я посмотрел на снег, на эти крошки  и стал собирать их голой ладонью. Холод мгновенно обжег пальцы.  Бери. Ешь. Я поднес ладонь к ее лицу. Кусум смотрела на меня, но не двигалась. Она уже не могла разжать губы. Не могла жевать. Возможно, даже не понимала, что я от нее хочу. Ветер бил нам в спины. Время уходило. Тогда я положил снег с шоколадными крошками себе в рот. Холод ударил так, будто язык проткнули десятками раскаленных игл. Я зажмурился. Все внутри требовало выплюнуть снег, но я прижал язык к нёбу и заставил себя ждать. Через несколько секунд снег начал таять. Я почувствовал вкус шоколада сладкий, густой, почти домашний. На мгновение мне показалось, что я снова в Астане. В тепле. В безопасности. Мне безумно хотелось проглотить эту воду самому. Горло пересохло. Организм требовал свое. Каждая клетка кричала: «Глотай! Это твое!» Я посмотрел на Кусум. Она сидела в полуметре от меня и умирала. Я наклонился к ней. Мои губы накрыли ее губы. Я не закрыл глаз. Она тоже смотрела на меня. Это не было поцелуем. На К2 нет романтики. Нет музыки, нежности и трепета. Есть только ветер, лед и два человеческих тела, одно из которых пытается удержать другое на этой стороне. Я разжал ее губы и языком вытолкнул теплую сладкую жидкость ей в рот.  Подержи,  сказал я.  Не глотай сразу. Согрей. Потом глотай. Она не ответила.  Кусум, ты меня слышишь? Подержи во рту. Теперь глотай. Ее горло дрогнуло. Раз. Затем еще раз. Она проглотила. Через несколько секунд закрыла глаза, будто внезапный прилив энергии оказался слишком сильным. Я снова набрал снег, собрал остатки гематогена и положил все себе в рот. Опять ледяные иглы. Опять сладость, которую хотелось оставить себе. Опять ее неподвижные синие губы. Я повторил это во второй раз. Потом в третий. На третий раз Кусум закашлялась. Звук был слабым и страшным, но я едва не рассмеялся от радости. Кашель означал, что внутри нее еще кто-то борется. Она открыла глаза и едва слышно прошептала:  Спасибо, Шохан.  Поблагодаришь внизу. Вставай.  Не могу. Можешь. Я не чувствую ног. Значит, они не болят. Отличная новость. На ее лице появилась болезненная гримаса, отдаленно похожая на улыбку. Я поднял ее на ноги. Несколько секунд мы просто стояли, вцепившись друг в друга. Ветер пытался сбросить нас со склона.  Один шаг,  сказал я.  Не думай о лагере. Не думай о горе. Только один шаг. Она переставила ногу. Еще один. Второй шаг. Потом третий. Так мы и спускались. Шаг за шагом. Иногда Кусум падала на колени. Иногда падал я. Несколько раз она снова начинала отключаться, и тогда я кричал ей в лицо, ругался и обещал, что, если она умрет, я лично найду ее на том свете и убью еще раз. В конце концов она начала ругаться в ответ. Это была прекрасная музыка. Инструктор шел неподалеку. Иногда он оборачивался и смотрел на меня сквозь темные очки. Я не видел его лица, но почему-то был уверен, что он улыбается. Солнце поднялось над хребтом, однако теплее не стало. К2 вспыхнула ослепительным белым светом. Гора стояла над нами  равнодушная, огромная и безмолвная. Ей было все равно, кто мы, откуда пришли и кого любим. Она не побеждала нас и не проигрывала нам. Она просто ждала, кто ошибется первым. Через несколько часов впереди показались палатки, а еще ниже  темная крыша срубного домика. Нас встретили люди из лагеря. Кто-то подхватил Кусум. Кто-то снял с меня рюкзак. Я сделал еще несколько шагов и только тогда понял, что почти не чувствую правой руки, которой собирал шоколадные крошки. Мы вошли в домик и рухнули прямо на пол. Печь работала на полную мощность. От жара болела кожа, но это была хорошая боль,  боль возвращающейся жизни. Нам принесли горячий чай, укутали одеялами и проверили пальцы на обморожение. Я хотел подняться, но Кусум схватила меня за рукав. Не уходи,  сказала она.  Посиди со мной. Я остался. Некоторое время мы молчали. Она грела ладони о металлическую кружку и внимательно рассматривала меня, словно увидела впервые. Постепенно к ее лицу возвращался цвет. Глаза снова становились яркими  теми самыми глазами, которые еще несколько часов назад К2 почти погасила. Наконец Кусум улыбнулась:  Знаешь, теперь я понимаю всех девушек и твоих поклонниц.

Что именно ты понимаешь?

Почему каждая из них готова стать даже твоей сотой женой.

Я поперхнулся чаем.

Тебе явно не хватает кислорода.

Нет, Шок. Теперь с кислородом как раз все хорошо.

Она придвинулась немного ближе и понизила голос:  Твои губы оказались горячими даже на К2.

 Это был не поцелуй.

 Разумеется, невозмутимо ответила она.  Исключительно медицинская процедура.

Именно.

Тогда вынуждена признать: первую помощь ты оказываешь офигенно.

Я рассмеялся. Кусум не отводила глаз.  Хотелось бы когда-нибудь почувствовать твои губы в тепле. Чтобы сравнить результаты. Исключительно в научных целях. На этот раз я не нашелся с ответом. За окном ревел ветер. Где-то наверху, за облаками, стояла К2 гора, которая несколько часов назад едва нас не забрала. А здесь потрескивали дрова, пахло дымом и крепким чаем, и Кусум снова улыбалась. Я протянул ей кружку. Пей. Тебе нужно восстановиться. Ты всегда уходишь от ответа? Не всегда. Но через два часа нас ждет убийственная сауна, которую приготовили местные. Если переживем ее  вернемся к твоему научному исследованию. Она рассмеялась. И в тот момент я понял, что мы действительно спустились. Не тогда, когда увидели лагерь. Не тогда, когда сняли кошки и кислородные маски. И даже не тогда, когда вошли в теплый дом. Мы вернулись с горы только сейчас  когда снова смогли смеяться. Так завершилось наше восхождение на К2. Мы не победили гору. Такие горы вообще невозможно победить. Они позволяют тебе подняться, испытывают на обратном пути и иногда отпускают  без объяснений и гарантий. Но К2 навсегда оставила во мне вкус того утра: вкус снега, крови из прокушенной губы и дешевого гематогена, купленного в Астане. И память о трех глотках, которые отделяли смерть от жизни. Говорят, в горах каждый сам за себя. Возможно, это главный закон высоты. Но человеком ты остаешься лишь до тех пор, пока способен его нарушить.