Дивали 2082.

Вчера в Гуджарате наступил 2082-й год. Вы можете усмехнуться и сказать: Что за ерунда? но не спешите с выводами. Сначала нужно погрузиться в историю этого места: когда-то не совсем той Индии, которую мы знаем теперь, на карте было больше земли, и народ назывался иначе. Было племя Шак,  такие же непобедимые, как в легендах о великих державах, и когда шаксы пришли на эти берега, король Викшит встал на защиту своей земли. Битва, случившаяся в 56 году до нашей эры, навсегда записала себя в память гуджаратцев: после неё шаксы стали частью их культуры, а жители ещё крепче чувствовать свою идентичность. Поэтому у них есть два счёта времени: один местный, 2082-й, другой, индийский по привычной системе, где нужно отнять 78 лет и тогда получается 1947-й. В этом множестве лет и календарей я долго бродил мыслями, вспоминая Эфиопский календарь, в котором недавно отмечали 2018-й, и размышляя о словах Токаева: если допустить квазогосударств и самоопределение, мир рискует распасться на сотни дробных образований. Я понимал это и всё же поражался, как мы плетём время и значение из самых разных нитей истории. Моё утро началось с велосипеда, который стоял у общаги уже три недели. Охрана удивлялась, почему я им не катаюсь: цепь ржавела под дождём, требовалась смазка. Я давно откладывал ремонт, и вот наконец решил отвезти велосипед Дхавалу домой. По дороге заметил шиномонтажку и зайдя, спросил мастера про масло. Он жестом показал: Сам можешь смазать, но я был в прикиде и не хотел пачкать руки. Мастер всё же взял бутылочку масла, смазал цепь, та жадно вбирала масло и спокойно произнёс: Надо менять цепь. Я кивнул: даже в Астане, где у меня был спортивный байк, цепь меняли ежегодно. К вечеру я занёс велосипед на десятый этаж и пошёл к Дхавалу. Поздравил всех с Дивали, уже по привычке и нас сразу угостили масала-чаем. Жена брата подала чашку, а я, шутливо подначив, сказал: Может, не стоит, вижу по глазам, как тебе лень делать этот чай. Она смутилась, отнекиваясь, но в её чашке был тот самый тёплый, пряный запах, который сближает людей. Мы болтали часами. Дхавал поминал, что ждёт Пинту с женой и сестрой в шесть, но улыбнулся: В Индии время гибкое: когда говорю в шесть, значит, приходите в восемь или даже в девять. Я вспомнил другие индийские мероприятия, где расписание было скорее рекомендацией, чем законом. Когда пришла компания, мы устроились на полу кухни и принялись за ужин: лепешки, гороховый суп, острые приправы. Я сравнивал: как у казахов ломятся столы, как у арабов и русских или как в США ходили по гостям и как здесь, где всё кажется скромнее. Но скромность не мешала сердечности. Ночь открыла другой характер Дивали. Около одиннадцати Дхавал вынул три коробки фейерверков, а внутри были те, что я видел только на YouTube: свечки, петарды, большие бомбочки. Мы вышли на улицу, двор уже гудел. Сначала пошли маленькие, хрупкие искры; люди пищали и кричали, соседские дети прыгали. Потом дело дошло до серьёзных бомбочек. Меня накрыло: звук был как из Call of Duty и в этом грохоте проснулся мой внутренний ребёнок, тот, что никогда в детстве не играл с петардами. Было и страшно, и удивительно весело. Одна из бомбочек чуть не попала мне в лицо я успел закрыть глаза, и в этой секунде понял, как близко лежат страх и восторг. Соседи по двору тоже не отставали: их арсенал был мощнее, их фейерверки окутали весь двор дымом, искрами летели осколки по балконам и крышам машин. Взрывами мы словно писали на ночном небе своё мы здесь. Где-то через два часа, уставшие, но счастливо встряхнутые, Дхавал оставил последнюю коробку на завтра и повёл нас на масала-чай и жаляби ну а я шёл, чувствуя корни ночи: пряности, смех, уличный гул. Я живу в Индии ровно один год и двадцать три дня. Раньше индийская еда казалась мне слишком острой, слишком насыщенной специями. Но этой ночью, запивая жаляби перцовой папайей и кусочками сладкого, я поймал себя на мысли, что люблю это. Воспоминания о том, как Улболсын перед отъездом говорила: Ах, как я соскучилась по острому, казались теперь не такими странными. Я знал: в Казахстане мне будет трудно жить без этих вкусов. Вскоре меня довезли до общаги. По дороге Дхавал на парковке зацепил бордюр и содрал краску с двери и бампера. Он не ругался, просто повернулся и поехал дальше. Я попросил оставить меня у ворот, но они довезли меня до общежития. Охранник спал; я разбудил его, немного пробрался в ситуацию с книгой регистрации подпишись, давай ключи. Он отдал. Дома я приготовил пластилин, шутка о запасных ключах и о том, что на пластилине можно оставить отпечаток и вошёл в комнату. Сосед смотрел турецкий сериал. Я улыбнулся: Хочешь подзадорить соседей? и достал большую бомбочку. Мы подбросили её из окна. Через четыре секунды удар, как будто рухнул кран. Соседи наверху ругались, музыка оборвалась, кто-то вышел на балкон. Я почувствовал странное удовлетворение: у нас был официальный повод Дивали и мы, устроив маленькую дерзкую провокацию, отомстили за громкую музыку и за обычную бытовую неприязнь. Умывшись, проверив двери и окна, я снова достал одинокую петарду. Её взрыв заставил дрожать стекла, и на этот звук я лёг спать с улыбкой: не от праздника как такового, а от ощущения, что где-то на другом конце мира разные годы, разные календари и древние победы переплетаются с простыми человеческими радостями, масала-чаем, смехом друзей, треском фейерверков и теплом ночи. В этом переплетении, маленькая бессмертная история Гуджарата: народ, который умеет хранить прошлое, жить настоящим и праздновать свою принадлежность к месту, где время иногда шагает иначе.