K 2

Мы начали спускаться до рассвета. Небо над К2 было черным и твердым, словно выкованным из металла. Где-то далеко внизу уже занимался новый день, но сюда свет не спешил. На такой высоте все приходит с опозданием: тепло, помощь, надежда. Только смерть никогда не опаздывает. Подниматься тяжело. Спускаться страшнее. Когда идешь вверх, тебя тянет вершина. Она висит над головой, ослепляет, обещает победу и заставляет сделать еще один шаг. А потом еще один. На спуске обещаний уже нет. Вершина остается позади, кислород заканчивается, мышцы дрожат, внимание рассеивается. Ты вроде бы возвращаешься к жизни, но именно в этот момент гора начинает собирать долги. Я спускался медленно, вбивая кошки в жесткий лед, и постоянно оглядывался на Кусум. Она едва волочила ноги. Не шла механически переставляла их, словно забыла, зачем человеку нужно двигаться. Поднимала одну ногу, ставила на склон и надолго замирала. Потом переносила вес и снова останавливалась. Между нами было не больше двадцати метров. На К2 двадцать метров могут оказаться дальше, чем расстояние между жизнью и смертью. В горах любят говорить о братстве, взаимовыручке и веревке, которая связывает людей крепче крови. Все это правда до определенной высоты. Но выше восьми тысяч метров начинается другая правда. Жестокая, холодная, лишенная красивых слов. Там каждый вдох принадлежит только тебе. Каждый кислородный баллон рассчитан. Каждый глоток воды, каждая батарейка, перчатка и крупица энергии имеют цену. Отдав другому запасной баллон, ты, возможно, спасешь его  и почти наверняка убьешь себя. Гора не понимает благородства. Она принимает его как еще одну человеческую ошибку. Я продолжал спускаться. Пять шагов. Остановка. Еще пять. Снова обернулся. Кусум сидела на краю ледового выступа. Голова опущена, руки бессильно лежат на коленях. Слишком неподвижно. Так не отдыхают. Так начинают умирать. Сначала человек замедляется. Потом садится  всего на минуту, чтобы перевести дыхание. Затем ему вдруг становится тепло и спокойно. Он перестает бояться, закрывает глаза и уже не понимает, почему остальные требуют подняться. После этого он засыпает. Навсегда. Я развернулся и пошел обратно вверх. Каждый шаг против склона отдавался ударом в висках. Сердце колотилось так, словно пыталось проломить грудную клетку и убежать с этой горы без меня.

 Кусум!  крикнул я.

Ветер разорвал ее имя и унес в сторону Пакистана. Она не подняла головы. Я добрался до выступа и опустился рядом. Ее очки покрылись инеем, маска обмерзла. Я снял с нее сначала маску, затем очки. От прежней Кусум почти ничего не осталось. Исчезли яркие глаза, смех, гордость и то живое упрямство, с которым она шла к вершине. Лицо стало серым, губы посинели. Она смотрела на меня с тихим ужасом человека, который уже увидел за моей спиной что-то невидимое для остальных.

 Ты меня слышишь?

Ее губы дрогнули, но звука не было. Я проверил подачу кислорода. Баллон еще работал, однако стрелка почти лежала на нуле. Моего запаса едва хватало до лагеря. Внизу, под нашими ногами, лежал склон длиной в целую жизнь. И тогда я вспомнил Астану. Небольшой магазин возле дома. Желтый свет. Запотевшие окна. Тепло, которое тогда казалось таким обыкновенным, что я даже не замечал его. Перед экспедицией я набивал карманы всем, что могло дать быструю энергию: шоколадом, орехами, энергетическими гелями. А у кассы увидел гематоген темный сладкий батончик из детства и тоже бросил в корзину. Кто-то рассмеялся:  Шохан, ты Советский Союз с собой на К2 тащишь? Я усмехнулся, но батончик не выложил. Знал, сколько в нем сахара, белка и калорий. В обычной жизни  почти ничего. Здесь несколько часов форы. А несколько часов на К2 могут стоить дороже целой жизни. Я сорвал перчатку и полез во внутренний карман комбинезона. Батончик был там. Я попытался разломить его пальцами, но он промерз насквозь и стал твердым, как камень. Холод и гнев К2 сделали свое дело. Я ударил батончиком о пряжку. Безрезультатно. Кусум медленно закрыла глаза.  Нет! Смотри на меня! Я впился в батончик зубами. Челюсть пронзила боль. На второй попытке гематоген треснул, и коричневые крошки рассыпались по снегу.

 Черт!

Я посмотрел на снег, на эти крошки  и стал собирать их голой ладонью. Холод мгновенно обжег пальцы.  Бери. Ешь. Я поднес ладонь к ее лицу. Кусум смотрела на меня, но не двигалась. Она уже не могла разжать губы. Не могла жевать. Возможно, даже не понимала, что я от нее хочу. Ветер бил нам в спины. Время уходило. Тогда я положил снег с шоколадными крошками себе в рот. Холод ударил так, будто язык проткнули десятками раскаленных игл. Я зажмурился. Все внутри требовало выплюнуть снег, но я прижал язык к нёбу и заставил себя ждать. Через несколько секунд снег начал таять. Я почувствовал вкус шоколада сладкий, густой, почти домашний. На мгновение мне показалось, что я снова в Астане. В тепле. В безопасности. Мне безумно хотелось проглотить эту воду самому. Горло пересохло. Организм требовал свое. Каждая клетка кричала: «Глотай! Это твое!» Я посмотрел на Кусум. Она сидела в полуметре от меня и умирала. Я наклонился к ней. Мои губы накрыли ее губы. Я не закрыл глаз. Она тоже смотрела на меня. Это не было поцелуем. На К2 нет романтики. Нет музыки, нежности и трепета. Есть только ветер, лед и два человеческих тела, одно из которых пытается удержать другое на этой стороне. Я разжал ее губы и языком вытолкнул теплую сладкую жидкость ей в рот.  Подержи,  сказал я.  Не глотай сразу. Согрей. Потом глотай. Она не ответила.  Кусум, ты меня слышишь? Подержи во рту. Теперь глотай. Ее горло дрогнуло. Раз. Затем еще раз. Она проглотила. Через несколько секунд закрыла глаза, будто внезапный прилив энергии оказался слишком сильным. Я снова набрал снег, собрал остатки гематогена и положил все себе в рот. Опять ледяные иглы. Опять сладость, которую хотелось оставить себе. Опять ее неподвижные синие губы. Я повторил это во второй раз. Потом в третий. На третий раз Кусум закашлялась. Звук был слабым и страшным, но я едва не рассмеялся от радости. Кашель означал, что внутри нее еще кто-то борется. Она открыла глаза и едва слышно прошептала:  Спасибо, Шохан.  Поблагодаришь внизу. Вставай.  Не могу. Можешь. Я не чувствую ног. Значит, они не болят. Отличная новость. На ее лице появилась болезненная гримаса, отдаленно похожая на улыбку. Я поднял ее на ноги. Несколько секунд мы просто стояли, вцепившись друг в друга. Ветер пытался сбросить нас со склона.  Один шаг,  сказал я.  Не думай о лагере. Не думай о горе. Только один шаг. Она переставила ногу. Еще один. Второй шаг. Потом третий. Так мы и спускались. Шаг за шагом. Иногда Кусум падала на колени. Иногда падал я. Несколько раз она снова начинала отключаться, и тогда я кричал ей в лицо, ругался и обещал, что, если она умрет, я лично найду ее на том свете и убью еще раз. В конце концов она начала ругаться в ответ. Это была прекрасная музыка. Инструктор шел неподалеку. Иногда он оборачивался и смотрел на меня сквозь темные очки. Я не видел его лица, но почему-то был уверен, что он улыбается. Солнце поднялось над хребтом, однако теплее не стало. К2 вспыхнула ослепительным белым светом. Гора стояла над нами  равнодушная, огромная и безмолвная. Ей было все равно, кто мы, откуда пришли и кого любим. Она не побеждала нас и не проигрывала нам. Она просто ждала, кто ошибется первым. Через несколько часов впереди показались палатки, а еще ниже  темная крыша срубного домика. Нас встретили люди из лагеря. Кто-то подхватил Кусум. Кто-то снял с меня рюкзак. Я сделал еще несколько шагов и только тогда понял, что почти не чувствую правой руки, которой собирал шоколадные крошки. Мы вошли в домик и рухнули прямо на пол. Печь работала на полную мощность. От жара болела кожа, но это была хорошая боль,  боль возвращающейся жизни. Нам принесли горячий чай, укутали одеялами и проверили пальцы на обморожение. Я хотел подняться, но Кусум схватила меня за рукав. Не уходи,  сказала она.  Посиди со мной. Я остался. Некоторое время мы молчали. Она грела ладони о металлическую кружку и внимательно рассматривала меня, словно увидела впервые. Постепенно к ее лицу возвращался цвет. Глаза снова становились яркими  теми самыми глазами, которые еще несколько часов назад К2 почти погасила. Наконец Кусум улыбнулась:  Знаешь, теперь я понимаю всех девушек и твоих поклонниц.

Что именно ты понимаешь?

Почему каждая из них готова стать даже твоей сотой женой.

Я поперхнулся чаем.

Тебе явно не хватает кислорода.

Нет, Шок. Теперь с кислородом как раз все хорошо.

Она придвинулась немного ближе и понизила голос:  Твои губы оказались горячими даже на К2.

 Это был не поцелуй.

 Разумеется, невозмутимо ответила она.  Исключительно медицинская процедура.

Именно.

Тогда вынуждена признать: первую помощь ты оказываешь офигенно.

Я рассмеялся. Кусум не отводила глаз.  Хотелось бы когда-нибудь почувствовать твои губы в тепле. Чтобы сравнить результаты. Исключительно в научных целях. На этот раз я не нашелся с ответом. За окном ревел ветер. Где-то наверху, за облаками, стояла К2 гора, которая несколько часов назад едва нас не забрала. А здесь потрескивали дрова, пахло дымом и крепким чаем, и Кусум снова улыбалась. Я протянул ей кружку. Пей. Тебе нужно восстановиться. Ты всегда уходишь от ответа? Не всегда. Но через два часа нас ждет убийственная сауна, которую приготовили местные. Если переживем ее  вернемся к твоему научному исследованию. Она рассмеялась. И в тот момент я понял, что мы действительно спустились. Не тогда, когда увидели лагерь. Не тогда, когда сняли кошки и кислородные маски. И даже не тогда, когда вошли в теплый дом. Мы вернулись с горы только сейчас  когда снова смогли смеяться. Так завершилось наше восхождение на К2. Мы не победили гору. Такие горы вообще невозможно победить. Они позволяют тебе подняться, испытывают на обратном пути и иногда отпускают  без объяснений и гарантий. Но К2 навсегда оставила во мне вкус того утра: вкус снега, крови из прокушенной губы и дешевого гематогена, купленного в Астане. И память о трех глотках, которые отделяли смерть от жизни. Говорят, в горах каждый сам за себя. Возможно, это главный закон высоты. Но человеком ты остаешься лишь до тех пор, пока способен его нарушить.