Недавно защитился Давид. Эта фраза звучит просто, почти буднично. Защитился значит, выступил перед комиссией, ответил на вопросы, выслушал поздравления и вышел из аудитории уже другим человеком. Но за одним словом защитился стояла целая жизнь. Все, с кем Давид когда-то приехал в университет, давно закончили учёбу. Одни вернулись домой, другие получили должности, третьи продолжили путешествовать по миру, выступая на конференциях. Мы тоже часто летали: новые города, огромные залы, бейджи на шее, кофе в бумажных стаканчиках, торжественные фотографии возле университетских гербов. Поначалу Давид ездил вместе с нами. Потом стал отказываться.
В следующий раз, говорил он. Мне нужно закончить главу. Но за одной главой появлялась другая. За исправлением, новое исправление. За замечанием научного руководителя, ещё пять вопросов, на которые прежде никто не обращал внимания. Сначала мы звали его на каждую поездку. Потом стали спрашивать всё реже. А однажды поняли, что уже давно никуда его не приглашали, потому что заранее знали ответ. Давид почти перестал выходить из комнаты. Он всё глубже погружался в свою тему и всё дальше уходил от людей. Помочь ему в работе мы не могли: его исследование было настолько сложным и узким, что наши советы прозвучали бы как попытка чинить космический корабль кухонной ложкой. Поэтому мы помогали единственным доступным способом, звали его ужинать. Это кажется мелочью. Но иногда человек держится за жизнь не благодаря великим словам. Иногда его удерживают запах горячей еды, стук в дверь и простая фраза:
Давид, пойдём. Мы тебя ждём.
За эти годы он изменился. Потерял один глаз, облысел, стал худее, потерял зубы. Лицо его приобрело ту особенную неподвижность, которая появляется у людей, слишком долго несущих свою ношу без свидетелей. Он никогда не жаловался, и от этого смотреть на него было ещё тяжелее. А потом настал день защиты. Давид стоял перед комиссией в строгом костюме и говорил о работе, которая забрала у него несколько лет жизни. На экране сменялись таблицы и схемы. Члены комиссии задавали вопросы. Кто-то внимательно листал диссертацию, кто-то поправлял очки, кто-то делал пометки. А мы сидели в зале и боялись пошевелиться. Нам казалось, что защищается не только его научная работа. Вместе с ней проходили защиту все его бессонные ночи, пропущенные конференции, годы одиночества и ужины, на которые он так и не пришёл. Когда всё закончилось, Давид вышел из аудитории почти без улыбки. Он стоял в коридоре растерянный, будто ещё не понял, что больше не обязан каждый вечер возвращаться к бесконечным исправлениям.
Всё, сказали мы ему. Ты сделал это. Он молча кивнул. А потом впервые за долгое время улыбнулся. Теперь Давид собирал документы и обходил университетские отделы. Поднимался с этажа на этаж, стоял в очередях, стучал в кабинеты, искал нужных сотрудников и собирал подписи. Приятные хлопоты каждого аспиранта. После диссертации даже чиновник, отправляющий тебя за третьей копией одной и той же справки, кажется посланником свободы. Вчера вечером в нашем блоке общежития пропала вода. Я вернулся с тренировки уставший, мокрый и разгорячённый. Всё, чего мне хотелось, встать под душ и смыть с себя усталость. Я повернул кран. Труба кашлянула. Из неё упали две капли. На этом водоснабжение закончилось. Я прошёлся по комнатам. Воды не было во всём мужском блоке. Зато в женской части общежития, как выяснилось, всё работало.
Я написал Лине:
У тебя есть вода?
Есть.
Можно я у вас приму душ?
Ответ пришёл не сразу.
А у себя почему не моешься? Или у Ноа? Или у Бекеле?
У нас во всём блоке нет воды. Если тебе жалко, ничего страшного. Спрошу у Майи. После слова жалко на меня обрушился настоящий артиллерийский залп сердитых смайликов.
Приходи! написала Лина. И не говори глупостей. Мужской и женский блоки соединялись внутренним коридором. Благодаря ему можно было попасть из одной части общежития в другую, не выходя на улицу и не проходя через центральный вход. Это была наша маленькая географическая аномалия: коридор, о котором официально никто не говорил, но которым пользовались все. Парни ходили через него к девушкам, девушки приходили к нам. Играли в карты, смотрели фильмы, пили чай и спорили до полуночи. В общежитии вообще быстро исчезают государственные границы, культурные различия и правила внутреннего распорядка. Остаются только двери, за которыми тебя либо ждут, либо нет. Охране в последние дни было всё равно. Но камеры продолжали работать исправно. Проходя мимо одной из них, я поднял полотенце и бутылку шампуня. На случай если кто-нибудь будет пересматривать запись, пусть сразу увидит доказательства моих мирных намерений.
Купаться, беззвучно объяснил я камере. Именно в этот момент из комнаты вышли Лина и её соседка Клара. Клара посмотрела на меня так, словно я был не человеком с шампунем, а стихийным бедствием.
Из-за тебя мне опять приходится выходить из своей комнаты, сказала она. Я попытался объяснить, что дело не в тайном желании принимать душ именно в женском общежитии. Просто внутренний коридор позволял не выходить на улицу, не обходить всё здание и не вести переговоры с охраной. Однако некоторые объяснения звучат подозрительнее самой ситуации. Поэтому я замолчал, быстро принял душ и вернулся к себе. В коридоре уже стоял густой запах лука. В честь защиты, Давид и Марта решили приготовить настоящий амхарский ужин. Марта где-то раздобыла курицу и два килограмма лука. Именно два килограмма. Она положила передо мной пакет и вручила нож.
Помоги почистить. Я посмотрел на лук. Потом на Марту. Потом снова на лук. После тренировки я был совершенно лишён сил, поэтому принял зрелое и ответственное решение: отошёл в сторону и лёг на кровать. За работу взялся Ноа. Он чистил луковицу за луковицей, а я наблюдал за ним издалека, обеспечивая моральную поддержку. Но амхарский лук не признавал нейтралитета. Через несколько минут глаза у меня защипало. Ещё через минуту слёзы потекли по щекам.
Посмотрите! рассмеялась Марта. Он даже не помогает, но плачет больше всех! Я пытался объяснить, что у меня особенная чувствительность к луку. Однако с красными глазами и мокрым лицом трудно убедительно говорить о собственном героизме. Пришлось спасаться бегством. Через два часа мы собрались в комнате Ноа: я, Адриан, Лукас, Марта, Давид и сам Ноа. На столе стояло большое блюдо с курицей в густом луковом соусе. Воздух был наполнен запахом специй, паром и голосами. Мы ели, смеялись и перебивали друг друга. Вспоминали конференции, опоздания на самолёты, странные вопросы профессоров, неудачные презентации и бесконечные университетские справки. Сначала Давид улыбался молча. Затем начал смеяться вместе со всеми. Я вдруг понял, что почти забыл, как звучит его смех. Куриные косточки мы бросали собакам во дворе. Те мгновенно забывали о мирном сосуществовании и с рычанием принимались делить каждую кость.
Совсем как исследователи, увидевшие один грант на десять человек, заметил Лукас. Комната взорвалась смехом. В этот момент мимо прошёл Бекеле. Я заметил его краем глаза: знакомый силуэт на секунду появился в дверном проёме и сразу исчез. Бекеле всегда держался в стороне от своих земляков. Он здоровался с ними, иногда обменивался несколькими фразами, но почти никогда не оставался в общей компании. Особенно ему не нравилось, что я много общаюсь с ребятами. Он словно старался убрать меня из их круга. Возможно, ему казалось, что рядом с этими людьми мне не место. Возможно, раздражало, что человек со стороны оказался принят так естественно. А может быть, он просто не понимал, зачем мне их маленькие посиделки, когда у меня были крупные международные проекты, конференции, перелёты и знакомства с важными людьми. Но одно другому не мешало. Даже занимаясь глобальными проектами, я продолжал приходить к ребятам. Мне были дороги наши простые вечера, разговоры на общей кухне, карточные игры и фильмы на старом ноутбуке. За границами официальных мероприятий, протоколов и научных амбиций существовала другая жизнь, настоящая. Через минуту телефон завибрировал. Бекеле написал:
Ты где?
Я посмотрел на сообщение, но отвечать не стал.
Я видел тебя, пришло следом.
Потом ещё одно:
Зачем ты постоянно сидишь с ними?
Я поднял глаза. Адриан рассказывал историю о потерянном багаже. Марта спорила с Ноа о том, достаточно ли острым получилось блюдо. Лукас кормил последним куском курицы собаку, которая смотрела на него с религиозным благоговением. А Давид сидел посреди комнаты и смеялся. Человек, который несколько лет медленно исчезал за дверью своей комнаты, наконец вернулся к людям. Я снова посмотрел на телефон.
Потому что это мои друзья, написал я.
Бекеле ответил почти сразу:
Но ты не один из них.
Я перечитал эту фразу несколько раз.
Наверное, он был прав.
Я не был одним из них по происхождению. Не говорил на их родном языке, не вырос под тем же небом, не знал песен, которые они слышали в детстве. Я не всегда понимал их шутки и не мог отличить правильно приготовленное амхарское блюдо от неправильно приготовленного. Но разве близость измеряется только общей кровью, языком или паспортом? Иногда твоими становятся люди, научную тему которых ты совершенно не понимаешь, но всё равно зовёшь их ужинать. Люди, которые разрешают тебе принять душ, хотя сначала отправляют десяток злых смайликов. Люди, которые чистят за тебя два килограмма лука. Люди, с которыми ты делишь курицу, смех, усталость и долгие годы вдали от дома. Я убрал телефон в карман. Отвечать больше не хотелось. Поздно вечером наш ужин закончился. На столе остались пустые тарелки, несколько салфеток и большое блюдо, на дне которого застыл тёмный соус. Собаки во дворе доедали последние косточки. Коридор постепенно затихал. Воды в нашем блоке всё ещё не было. Марта собирала посуду. Ноа открыл окно. Адриан с Лукасом продолжали спорить. А Давид сидел у стены и смотрел на нас своим единственным глазом.
Спасибо, неожиданно сказал он.
За что? спросил я.
Он немного подумал.
За то, что вы продолжали стучать.
Никто не засмеялся. Мы поняли, что он говорит не о сегодняшнем ужине. Он говорил обо всех тех вечерах, когда сидел один над диссертацией, а кто-то из нас подходил к его двери и звал к столу. О тарелках, которые мы оставляли для него. О коротких разговорах в коридоре. О попытках удержать рядом человека, который постепенно замыкался в себе. Нам казалось, что мы почти ничем ему не помогали. Но, возможно, иногда достаточно просто продолжать стучать. В тот вечер в нашем общежитии не было воды. Зато были курица, два килограмма лука, тесная комната и люди из разных стран, которые каким-то чудом стали друг другу родными. Утром Давиду снова предстояло идти по кабинетам, собирать подписи и доказывать каждому отделу, что он действительно завершил свой путь. Но главное доказательство ему больше не требовалось. Он сидел среди нас, ел, смеялся и снова был живым. А за окном собаки мирно грызли последние косточки, словно даже они наконец сумели договориться.

Комментариев нет:
Отправить комментарий